История дяди Бадди оставалась хорошей до конца. В 1974 году у него обнаружили рак легких; одно легкое ему удалили, и он дожил до девяноста одного года. Бадди был моим советчиком в политической карьере, и если бы я последовал его совету и отменил непопулярное решение об увеличении налога с автовладельцев, то, вероятно, не проиграл бы в 1980 году свою первую кампанию по переизбранию на пост губернатора. Дядя Бадди дожил до того времени, когда я стал президентом, что доставило ему много радости. После смерти Олли он занимал себя тем, что спускался в кофейню своей дочери Фальбы и потчевал молодых посетителей историями о жизни разных людей и остроумными наблюдениями. Бадди никогда не терял чувства юмора. В восемьдесят семь лет он все еще водил машину и раз в неделю вывозил на прогулки двух своих приятельниц, одной из которых был девяносто один год, а другой — девяносто три, — каждую в свой день. Когда Бадди рассказал мне о своих «подружках», я спросил: «Так что, теперь тебе нравятся женщины постарше?» Он хихикнул и сказал: «Да, пожалуй. Они все-таки уже слегка остепенились».
За все годы, что мы прожили вместе, я только однажды видел, как мой дядя плачет. У Олли развилась болезнь Альцгеймера, и ее пришлось поместить в лечебницу. В течение нескольких недель она приходила в себя лишь на несколько минут в день. В эти моменты прояснения сознания она звонила Бадди и говорила: «Орен, как ты мог оставить меня в этом месте после пятидесяти шести лет совместной жизни? Сейчас же приезжай за мной». Он послушно садился за руль, но ко времени его приезда Олли снова погружалась во мрак болезни и не узнавала мужа.
Как раз в то время я однажды днем заехал к Бадди, в последний раз оказавшись в старом доме. Я надеялся подбодрить его, но получилось наоборот: это он рассмешил меня солеными шутками и забавными комментариями по поводу текущих событий. Когда стемнело, я сказал ему, что мне пора возвращаться домой в Литл-Рок. Бадди проводил меня до двери и, когда я уже выходил, схватил за руку. Я обернулся и в первый и единственный раз за почти пятьдесят лет, что мы прожили в любви и дружбе, увидел слезы у него на глазах. Я спросил: «Тяжело?» Никогда не забуду его ответ. Он улыбнулся и сказал: «Конечно, нелегко, но ведь я же взялся тянуть этот воз, и почти всю дорогу получалось не так уж плохо». От своего дяди Бадди я узнал, что у каждого есть своя история. Его история уложилась в одну эту фразу.
ГЛАВА 3
Проведя год в Новом Орлеане, мама вернулась домой в Хоуп, полная желания перейти от теории анестезии к практике, радостная от встречи со мной и снова, как раньше, непоседливая и веселая. В Новом Орлеане она встречалась с несколькими поклонниками и неплохо проводила там время, о чем сама написала в автобиографической книге «Следуя голосу сердца» (Leading with My Heart), которая, я уверен, стала бы бестселлером, если бы мама пожила еще и смогла заняться ее рекламой.
Однако до своего отъезда в Новый Орлеан и потом, пока она жила там и когда вернулась, мама встречалась с еще одним поклонником — Роджером Клинтоном, местным дилером компании Buick. Она была красивой и мужественной женщиной, потерявшей мужа. Он был дважды разведенным привлекательным беззаботным парнем из Хот-Спрингс, штат Арканзас, — «Города греха», знаменитого тем, что там несколько лет подряд действовало крупнейшее в США подпольное казино. Его брат Реймонд владел в Хот-Спрингс фирмой по продаже «бьюиков», и Роджер, самый младший и несносный из всей семьи, состоявшей из пяти человек, переехал в Хоуп, чтобы подзаработать на испытаниях, которые проводились на Юго-Западном полигоне, и, вероятно, попытаться выйти из тени своего брата.
Роджер любил выпить и повеселиться в компании двух своих лучших друзей из Хот-Спрингс — Вэна Хэмптона Лайелла, владельца фабрики по розливу кока-колы, находившейся напротив фирмы Clinton Buick, и Гейба Кроуфорда, у которого было несколько аптек в Хот-Спрингс и одна в Хоупе. Впоследствии Гейб построил первый торговый центр в Хот-Спрингс и женился на Вирджинии, эффектной девушке, племяннице Роджера, которую я всегда любил и которая была самой первой «Мисс Хот-Спрингс». Их представление о веселье сводилось к тому, чтобы сыграть в карты, хорошенько напиться и от души полихачить на машине, самолете или мотоцикле. Просто чудо, что никто из них не погиб молодым.
Роджер нравился маме, потому что он был щедрым человеком, большим любителем шуток и веселья и уделял мне достаточно внимания. Когда она жила в Новом Орлеане, он несколько раз заплатил за ее проезд до дома, чтобы она могла повидаться со мной, и, по-видимому, он же возместил стоимость моих с бабулей билетов на поезд, когда мы ездили на встречу с мамой.
Дедуле Роджер нравился потому, что он был приветлив со мной и с ним. Какое-то время мой дед, уйдя из льдохранилища из-за серьезных проблем с бронхами, держал винный магазин. В конце войны округ Хемпстед, главным городом которого был Хоуп, проголосовал за введение «сухого закона». Именно тогда дед открыл бакалейную лавку. Позже я узнал, что дедуля продавал спиртное из-под прилавка докторам, адвокатам и прочей почтенной публике, не желавшей ехать за тридцать три мили в ближайший легальный винный магазин в Тексаркане, а Роджер был его поставщиком.
Бабуле он решительно не нравился: она считала, что Роджер — не тот человек, который нужен ее дочери и внуку. В ее собственном характере, в отличие от мужа и дочери, была темная сторона, но именно поэтому она видела темные стороны в других людях. Бабушка пребывала в уверенности, что от Роджера Клинтона нельзя ждать ничего, кроме беды. Насчет беды она оказалась права, но в отношении «ничего, кроме» ошибалась. В характере Роджера проявились такие черты, которые сделали его историю еще печальнее.
Со мной он был приветлив и, чтобы позабавить меня, приводил к нам большую коричнево-черную немецкую овчарку Сузи. Пожалуй, это все, что я тогда о нем знал. С Сузи связана большая часть моего детства, и с нее началась моя любовь к собакам, которую я пронес через всю жизнь.
Мама и Роджер поженились в Хот-Спрингс в июне 1950-го, вскоре после того как ей исполнилось двадцать семь лет. На бракосочетании присутствовали только Гейб и Вирджиния Кроуфорд. Затем мы с мамой переехали из дома ее родителей к моему отчиму, которого я вскоре стал называть папой, в белый деревянный домик в южной части города, на Тринадцатой улице, 321, на углу с Уокер-стрит. Прошло немного времени, и я начал называть себя Билли Клинтоном.
Мир, в который я попал, оказался чрезвычайно увлекательным. По соседству с нами жили Нед и Алиса Уильямс. Мистер Нед, бывший железнодорожник, который теперь был на пенсии, устроил позади дома мастерскую, где соорудил большую и сложную модель электрической железной дороги. В то время каждый мальчуган мечтал иметь игрушечный поезд фирмы Lionel. Папа купил мне такой же, и мы с ним частенько играли, но это не шло ни в какое сравнение с большой и сложной системой рельсовых путей и красивыми скорыми поездами мистера Неда. Я часами пропадал у него, словно у меня по соседству появился свой собственный Диснейленд.
Наша округа могла служить первоклассной рекламой послевоенного демографического взрыва, потому что там было очень много молодых пар с детьми. Через улицу от нас жила самая необычная из всех девочек, которых я знал, — Митци Полк, дочь Майнора и Маргарет Полк. Митци отличалась тем, что громко и раскатисто смеялась. Она так сильно раскачивалась на своих качелях, что державшие их столбы выскакивали из земли, а сама Митци в это время орала во все горло: «Билли сосет бутылку! Билли сосет бутылку!» Она сводила меня с ума. Все-таки я был уже большим мальчиком, и бутылка с соской осталась для меня в далеком прошлом.
Впоследствии я узнал, что эта девочка страдала нарушением умственного развития. Тогда мне этот термин ничего не говорил, но когда я, будучи губернатором, а затем президентом, добивался расширения возможностей для инвалидов, то часто вспоминал о Митци Полк.
За то время, что я жил на Тринадцатой улице, со мной многое произошло. Я начал ходить в детский сад мисс Мэри Перкинс под названием «Школа для малышей», который любил до тех пор, пока однажды не сломал ногу, прыгая через веревку. Причем это была даже не скакалка, а веревка на детской площадке, привязанная одним концом к дереву, а другим — к качелям. Дети выстраивались в ряд с одной стороны, по очереди разбегались и прыгали через нее. Для всех, кроме меня, это не составляло никакого труда.
Одним из них был Мак Макларти, сын местного дилера компании Ford, впоследствии ставший главой местного отделения юношеской секции Американского легиона, первоклассным защитником футбольной команды, членом Законодательного собрания штата, успешным бизнесменом, а затем — первым руководителем моей администрации в Белом доме. Мак неизменно брал любой барьер. К счастью для меня, он всегда ждал, когда я догоню остальных.
Мне перепрыгнуть через веревку не удалось. Я был коротковат, толстоват и медлителен — медлителен настолько, что однажды оказался единственным ребенком в состязании «Пасхальная охота за яйцами», не получившим ни одного яйца. Это произошло не потому, что я не мог их найти, а потому, что не сумел достаточно быстро до них добраться. В тот день, когда мне захотелось перепрыгнуть через веревку, я пришел в детский сад в ковбойских сапогах и по глупости не снял их перед прыжком. Я зацепился каблуком за веревку, развернулся на лету, упал и услышал, как хрустнула моя нога. Несколько минут, пока папа мчался ко мне из конторы Buick, я пролежал на земле, корчась от боли.
Я сломал ногу выше колена, и, поскольку быстро рос, врач не стал мне ее загипсовывать до самого бедра. Вместо этого он проделал отверстие в лодыжке, протолкнул сквозь него стержень из нержавеющей стали, прикрепил его к стальной подкове и подвесил мою ногу над больничной койкой. Вот так, навзничь, я пролежал два месяца, ощущая неловкость и одновременно радость оттого, что мне не надо ходить в детский сад и что меня навещает так много людей. Перелом заживал долго. После того как я вышел из больницы, мне купили велосипед, но на нем было страшно ездить без страховочных колес. В результате я никак не мог избавиться от ощущения своей неуклюжести и отсутствия чувства равновесия до тех пор, пока в возрасте двадцати двух лет наконец не начал ездить на велосипеде в Оксфорде. Я и тогда падал, но уже смотрел на это как на тренировку с целью повышения болевого порога.