В 1893 году мы вернулись из Лондона в Манчестер, где я снова взялась за работу в «Обществе избирательных прав женщин». Следуя моему совету, члены Общества стали устраивать первые собрания под открытым небом; это продолжалось до тех пор, пока в результате такой агитации нам не удалось собрать грандиозный митинг в зале «Свободной Торговли». С этой поры началась пропаганда среди рабочего населения, о которой я давно уже мечтала.
Началась новая и полная поглощающего интереса полоса в моей жизни. Я уже упоминала о том, как вожди либеральной партии советовали женщинам доказать свою зрелость для получения политических прав работой в городском самоуправлении, в частности – занимая неоплачиваемые должности. Значительное число женщин последовало этому совету и стали работать в попечительных и школьных советах. Так как мои дети подросли настолько, что я могла теперь оставить их на попечение бонн, то ничего не мешало мне заняться этой же деятельностью. Уже спустя год по возвращении в Манчестер я выставила свою кандидатуру в члены Совета по общественному призрению; всего несколько недель перед тем я безуспешно пробовала стать членом Школьного Совета. На этот раз, однако, я была выбрана и прошла значительным большинством.
Советы по общественному призрению, как известно, заведуют средствами, получающимися от налога для бедных, а также теми субсидиями, которые добавочно ассигнуются министерством местного управления. Совет заведует также учреждением, известным у нас под названием рабочего дома. Эти рабочие дома представляют собой нередко соединение целого ряда учреждений для бедных. Так, например, мой рабочий дом состоял из больницы на 900 кроватей, школы с несколькими сотнями учащихся, фермы и многих мастерских.
Вступив в должность, я скоро убедилась, что в нашем участке, Чорлтоне, законы о бедных применяются бездушно и сурово. Прежний состав Совета состоял из людей, известных в качестве сторонников экономии во имя уменьшения местного налога на бедных. Они пеклись не о бедных, а о плательщиках налога, да и о последних заботились они плохо: я скоро удостоверилась в крайне небрежном расходовании денег. Хотя обитателей рабочего дома кормили плохо и недостаточно, заметно было чрезмерное расходование съестных продуктов… Мне пришлось столкнуться с рядом других непорядков в ведении всего дела, и с первых же дней я выступила с предложением различных реформ, имеющих целью устранить излишнюю жестокость и сделать жизнь призреваемых несколько более приятной.
Однако, скоро я должна была убедиться, что при существующих условиях закон о бедных не может дать всего того, что имелось в виду при его издании. Нужны новые законы, и мне скоро стало ясно, что у нас не может быть надежды добиться их, пока женщины не получат права голоса. В годы моей деятельности в качестве попечительницы, а также и в последующие годы, женщины-попечительницы во всех углах страны тщетно добивались реформы законов о бедных. Их особенно возмущали такие порядки, на которые мужчины не обращали внимания. Достаточно упомянуть о девушках-матерях и об их малютках. Незаконные дети – большей частью матерями их являются молодые, совсем неопытные служанки, – отдаются за деньги на воспитание. Полагается, чтобы попечители советов по общественному призрению назначали специальных инспекторов для посещения тех женщин, которые берут детей на воспитание. Но закон устанавливает, что если отец незаконного ребенка вносит ничтожную сумму в 20 фунтов, то воспитатели последнего не подлежат надзору и контролю. Поскольку фермерская семья, специализировавшаяся на воспитании детей, держит одновременно лишь одного ребенка, за которого отцом внесены 20 фунтов, постольку их дом огражден от посещений инспектора. Разумеется, грудные дети умирают ужасно скоро, часто еще до того, как истрачены полученные двести рублей, и фермер может свободно искать новую жертву. Долгие годы, как я уже сказала, женщины тщетно добивались этой ничтожной реформы законов о бедных с целью обеспечить действительную охрану всех незаконных детей и сделать невозможным для всякого состоятельного негодяя избавление от дальнейшей ответственности за своего ребенка уплатою ничтожной суммы денег. И неудачу следует приписать только тому, что в реформе были заинтересованы одни лишь женщины.
Я считала себя суфражисткой еще до того, как сделалась попечительницей, но теперь я стала смотреть на избирательные права женщин не только как на их естественное право, но и как на крайнюю необходимость. Эти бедные беззащитные матери и их малютки, несомненно, сыграли не малую роль в воспитании из меня милитантки.
Произвели на меня сильное впечатление и старухи, с которыми меня сталкивала моя деятельность. Я собирала сведения о них и убеждалась, что большинство их отнюдь не принадлежали к числу испорченных или преступных женщин; они провели вполне безупречно свою жизнь, будучи женами и матерями или живя одиноко и самостоятельно зарабатывая средства к жизни. Значительная их часть принадлежала к числу домашней прислуги, не замужних, потерявших место и достигших того возраста, когда уже невозможно найти место. Попадали они в рабочий дом совсем не по своей вине, а только потому, что скудность их заработка не позволяла им делать сбережений. Ведь средний заработок женщин-работниц в Англии не достигает 2 долларов в неделю. На эти гроши трудно существовать и, разумеется, невозможно откладывать на черный день. Не говорю уже о том, что самостоятельно живущей женщине большей частью приходится еще содержать кого-нибудь из родных. Как может она делать сбережения?
Некоторые из наших женщин были замужем. Не одна из них, как я узнала, были вдовами обученных рабочих, получавших пенсии от своих профессиональных союзов; но уплата пенсии прекращалась со смертью мужа. Эти женщины, отказавшиеся от работы на самих себя и посвятившие себя работе и заботам о своих мужьях и детях, оказывались оставленными без копейки. Им ничего не оставалось делать, как идти в рабочий дом. Среди этих женщин встречалось немало вдов людей, послуживших родине в армии или флоте. Пенсии выдавались их мужьям, но выдача их прекращалась со смертью последних.
Теперь уже нам, надеюсь, не придется встречать в рабочих домах столько достойных старых женщин. У нас теперь существует закон о старческих пенсиях, дающий старикам и старухам по 5 шиллингов в неделю; на эту сумму, конечно, трудно прожить, но этого все же достаточно для бедняков, чтобы содержать своих стариков, отцов и матерей, не заставляя голодать своих детей и таким образом не толкать их в рабочий дом. Но когда я работала в качестве попечительницы, закона этого еще не было, и утратившей трудоспособность женщине оставалось лишь одно – сделаться паупером.
Жалею, что не могу уделить больше места для описания других трагических случаев, с которыми мне приходилось сталкиваться во время моей деятельности. Я встречала вдов, которые выбивались из сил для того, чтобы не дать распасться своей семье и поддержать домашний очаг. Для таких семейных женщин закон допускает некоторую, правда, совершенно ничтожную помощь, но если у женщины лишь один ребенок, хотя бы и грудной, она признается способной к наемному труду и ничего, кроме рабочего дома, не может быть ей предложено. Нам говорят, что женщины должны оставаться у домашнего очага и ухаживать за детьми. Я обыкновенно поражала своих коллег-мужчин, говоря им: «Когда женщины получат право голоса, они позаботятся о том, чтобы матери могли оставаться у домашнего очага и ухаживать за детьми. Вы, мужчины, лишили матерей возможности делать это».
Я убеждена, что освобожденная женщина найдет немало способов хотя бы для смягчения тяготеющего над народом проклятия бедности. Женщины в деле помощи бедным и в особенности в деле предупреждения крайней нищеты проявляют гораздо больше практической изобретательности, чем мужчины. Это всегда поражало меня на всех районных конференциях и годичных собраниях союза учреждений, проводящих в жизнь законы о бедных.
_______
В 1898 г. меня постигла незаменимая утрата – умер мой муж. Он умер скоропостижно, оставив мне тяжелую ответственность и попечение о нескольких детях, старшему из которых минуло лишь 17 лет.
Я сложила с себя полномочия члена попечительного совета и почти немедленно вслед за этим была назначена на платную должность регистратора рождений и смертности в Манчестере. Мой участок был расположен в рабочем районе и поэтому дважды в неделю я установила в своем бюро вечерние часы приема. Трогательна была радость, какую испытывали женщины, встречая регистратора-женщину. Они рассказывали мне свою жизнь, подчас полную ужасов. Несмотря на свой опыт попечительницы, я часто бывала возмущена, снова и снова наталкиваясь на факты, которые говорят о том, как мало оберегают у нас женщин и детей, как безжалостно с ними обращаются. Ко мне приходили девочки-подростки 13 лет, чтобы зарегистрировать рождение ребенка, – незаконного, конечно. Во многих случаях оказывалось, что виновником положения девушки был ее собственный отец или близкий родственник. И в большинстве случаев ничего нельзя было предпринять. Во время моей службы одна такая юная мать подбросила своего незаконнорожденного ребенка, и он умер. Она была привлечена к суду за убийство и приговорена к смертной казни. Правда, приговор был смягчен, но несчастному ребенку пришлось пережить судебное разбирательство и выслушать из уст судей свою участь: «приговаривается к повешению за шею, пока не умрет». Негодяй, с точки зрения справедливости бывший действительным убийцей младенца, совсем не был подвергнут наказанию.
Мне оставалось ознакомиться еще с одной сферой жизни своего времени и близко узнать положение женщины, чтобы окончательно убедиться, что развитие и вообще все будущее цивилизации зависят от деятельной работы женщин, с которых сброшены цепи политического рабства и которые обладают возможностью заняться общественным творчеством. В 1900 г. мне предложили выставить свою кандидатуру в Манчестерский школьный совет. Школьные советы при старом законе были весьма деятельными учреждениями, в руках которых находилось народное образование.