И что же ответил нам Кэмпбелл-Баннерман? Он заверял нас в своем сочувствии нашему делу, заявил, что признает справедливость его и нашу подготовленность к участию в выборах. А затем он убеждал нас иметь терпение и ждать; он сам ничего для нас не в состоянии сделать, ибо некоторые из его коллег по кабинету против нас. На этом закончился прием.
В тот же день мы устроили митинг протеста и постановили продолжать нашу агитацию с удвоенной энергией.
Мы решили продолжать нашу обструкцию на тех собраниях, где выступают члены министерства. Обструкция эта выражалась в том, что мы прерывали говорившего министра различными замечаниями и вопросами, постоянно напоминая об избирательных правах женщин.
Например, держит речь Уинстон Черчилль.
– Остается, – восклицает он, – решить великий вопрос…
– А именно, вопрос об избирательных правах женщин, – раздается голос с галереи.
Черчилль замечает:
– Многие обвиняли меня…
– Женщины тоже обвиняют вас, м-р Черчилль, – быстро подхватывает кто-то из задних рядов.
– Что при данных обстоятельствах остается нам делать, как не…
– Как не дать женщинам право голоса.
Этими замечаниями и обструкцией мы старались достичь того, чтобы вопрос о женских избирательных правах не сходил со сцены, чтобы на нем сосредоточивалось общественное внимание и чтобы всем стало ясно, что это самая неотложная реформа.
У нас в Англии постоянно практикуются на собраниях замечания и возгласы со стороны присутствующих. Но то, что признается правом мужчин, вызывает возмущение, когда это делают женщины. Министры резко отзывались о нас, а их сторонники силой выбрасывали нас за дверь.
Как-то на одном собрании, когда мы прерывали Ллойд-Джорджа, он апеллировал к собранию, указывая, что является сторонником дарования женщинам избирательного права. «Почему же в таком случае вы ничего для этого не сделаете?» – был задан ему вопрос. Но Ллойд-Джордж уклонился от ответа, задав встречный вопрос: «Почему вы не призываете к ответу своих врагов? Почему не нападаете на самого упорного своего противника?» – Сразу во всех концах залы раздались голоса: «Асквит! Асквит!» В самом деле, уже тогда было известно, что он, бывший в то время еще канцлером казначейства, является убежденным и упорным противником независимости женщин.
Летом 1906 г. вместе с другими членами ЖСПС я отправилась в Нортгемптон, где Асквит должен был выступать на большом митинге, созванном по поводу правительственных законопроектов о первоначальном обучении. Мы организовали ряд собраний под открытым небом и, разумеется, планировали присутствовать на собрании Асквита. В разговоре с председательницей местной Женской Либеральной Ассоциации я заметила мимоходом, что мы рассчитываем быть выведенными из залы, на что она негодующе возразила, что ничего подобного не может иметь места в Нортгемптоне, где женщины так много сделали для либеральной партии.
Я на собрание не пошла, предполагая устроить уличный митинг у дверей зала. Но члены нашего союза, пока еще Асквит не начал свою речь, пытались задать ему вопрос и сейчас же были вытолкнуты из помещения. Тогда я незаметно пробралась в зал и села на передней скамье в местах, отведенных для жен и знакомых руководителей либеральной партии. Я спокойно сидела, наблюдая, как мужчины прерывали оратора и получали ответы на свои вопросы. По окончании речи я поднялась и, обращаясь к председателю, сказала: – «Я хотела бы задать м-ру Асквиту один вопрос по поводу воспитания». Председатель вопросительно взглянул на Асквита, который кивнул головой. Но, не ожидая ответа председателя, я продолжала: «Мистер Асквит сказал, что родители имеют право требовать, чтобы было спрошено их мнение по поводу воспитания и обучения их детей, особенно по таким вопросам, как религиозное обучение, даваемое им. Женщины тоже родители. Думает ли м-р Асквит, что женщины должны иметь право влиять на воспитание своих детей таким же образом, как и мужчины, т. е. подавая свой голос?» Тут распорядители охватили меня за руки и за плечи потащили к двери, вытолкав меня на улицу.
Впечатление, произведенное этим случаем на председательницу Нортгемптонской Женской Либеральной Ассоциации, было в высшей степени благотворно. Она сложила свои полномочия и вступила членом в ЖСПС.
Помимо обструкции на собраниях, мы ввели в практику послание депутаций к министрам с целью повлиять на них в пользу нашего дела. Мы обратились и к Асквиту с просьбой принять такую депутацию, но на наше вежливое письмо он ответил холодным отказом, говорить о чем бы то ни было, что не относится к его министерству. Мы снова написали ему, указывая, что в качестве члена правительства он должен интересоваться всеми вопросами, подлежащими обсуждению Парламента; мы заявили далее, что пошлем к нему депутацию, надеясь, что он сочтет своим долгом принять ее.
Первой депутации было сказано, что мистера Асквита нет дома. На самом же деле он ушел через задний выход и умчался на автомобиле. Спустя два дня мы отправили более многолюдную депутацию в составе 30 лиц к его дому. Но дойти до дома не пришлось: еще у сквера перед домом дорогу им преградил большой отряд полиции. Депутации было заявлено, что дальше ее не пропустят.
У некоторых из женщин были в руках флажки с надписью «избирательное право женщин». Полицейские стали вырывать их, в некоторых случаях прибегая к ударам и ругаясь. Видя это, руководительница депутации воскликнула: «Мы пойдем дальше. Вы не имеете права бить женщин!» В ответ на это ближайший полисмен ударил ее в лицо. Она вскрикнула от боли и негодования, тогда как полисмен схватил ее за горло и притиснул к решетке сквера, так что она посинела. Молодая женщина стала отбиваться от него и была за это арестована по обвинению в нападении на полицию. Одновременно с тем были арестованы еще три участницы депутации. За нарушение порядка на улице они были приговорены к 6-недельному тюремному заключению (во втором разряде). Правда, допущена была замена тюрьмы штрафом, но внесение его означало бы признание своей вины, что было бы недопустимо. Глава депутации получила 2 месяца тюрьмы с заменою штрафом в 2 фунта Она тоже отказалась внести штраф, и была отправлена в тюрьму. Но какой-то неизвестный друг без ее ведома внес штраф, и она была освобождена до срока.
В то время, как это происходило в Лондоне, сцены такого же насилия над членами нашего союза разыгрались в Манчестере, где на большом либеральном митинге выступали три министра – Джон Бернс, Ллойд-Джордж и Уинстон Черчилль. Здесь тоже трое из наших членов очутились в тюрьме.
Очень многие в Англии утверждают, что суфражисток сажают в тюрьмы зa то, что они посягают на частную собственность и уничтожают ее. На самом же деле сотни женщин подвергались арестам лишь за описанные мной проступки задолго до того, как кому-либо из нас пришлось прибегнуть к уничтожению чужой собственности.
Как мне кажется, серьезно с нами начали считаться после первого нашего успеха в борьбе против либеральных кандидатов. Это произошло во время дополнительных выборов в Коккермузе в августе 1906 г.
Мы приняли самое деятельное участие в избирательной агитации, объясняли избирателям, как плохо исполняло правительство свои обещания, как изменило оно демократии; рассказывали о насилиях и арестах, о позорном обращении с женщинами на либеральных митингах и пр. Мы указывали избирателям, что единственное средство заставить правительство изменить свое поведение – это нанести ему на выборах поражение.
Как высмеивали нас! С какой насмешкой заявляли газеты, что «эти сумасшедшие женщины» не смогут завоевать ни одного голоса. Однако выборы показали противное: либеральный кандидат провалился, хотя на общих выборах, год с небольшим перед тем, либералы получили здесь большинство в 655 голосов. На этот раз оказался избранным кандидат юнионистов, получивший большинство в 609 голосов.
И хотя либеральная пресса заявляла, что поражение в Коккермузе не имеет значения и, во всяком случае, объясняется отнюдь не деятельностью суфражисток, тем не менее, вожди либералов рвали и метали против ЖСПС. Многие из членов нашего союза принадлежали к либералам, и мужчины считали этих женщин изменницами. Вместе с тем либералы утверждали, что они делают ошибку и вредят самим себе, ибо избирательное право может быть получено женщинами только от либералов. И неужели они могут думать, что либеральная партия согласится дать право голоса своим явным и непримиримым врагам? Эти мудрые доводы преподносились нам также сторонницами либералов и конституционно настроенными суфражистками. Они убеждали нас, что единственно правильный путь – это работать в пользу партии. Мы возражали, что без всякого успеха делали это уже слишком много лет, и настаивали на правильности своего метода.
Все лето и осень мы посвятили работе в связи с различными дополнительными выборами, в некоторых случаях добившись поражения либеральных кандидатов, в других – уменьшения полученного ими большинства голосов, всюду вызывая огромное возбуждение и приобретая нашему союзу сотни новых членов. Почти в каждом местечке, которое нам приходилось посещать, мы оставляли после себя отделение союза, так что еще до истечения года по всей Англии и во многих местах Шотландии и Уэльса мы имели свои организации.
23 октября Парламент собрался на осеннюю сессию, и мы отправили в Палату Общин новую депутацию. Ввиду полученного полицией предписания, только двадцать человек из нашей среды были допущены в здание. Мы вызвали главного «загонщика» либералов и попросили его передать премьеру наше обычное требование – дать женщинам избирательное право в эту же сессию; вместе с тем мы спрашивали премьер-министра, намерен ли он включить внесение в избирательные списки обладающих соответственным цензом женщин в билль, отменяющий множественные голоса, который тогда обсуждался палатой. Либеральный «загонщик» вернулся с ответом, что в эту сессию ничего не может быть сделано для женщин.
«Не надеется ли премьер-министр, – спросила я, – сделать что-нибудь для женщин в одну из сессий настоящего Парламента или вообще когда-нибудь в будущем?» Наш собеседник ответил: «Нет, мистрисс Панкхёрст, министр не надеется».