Скучно… Пьяный становой приедет, целует руки, любезничает… Гадко. Скучно.
Когда Лизе хотелось подумать о чем-нибудь хорошем, она вспоминала Гришу и целыми вечерами мечтала о нем.
Он был для нее олицетворением всего хорошего, и те две недели, которые она знала его, были лучшее время ее жизни…
Закатилось солнце, и в окно было видно, как вставал над прудом беловатый туман. В серовато белом влажном сумраке рождались странные призраки, грезились какие-то лица. И все эти лица были как лицо Гриши, и улыбались ласковой Гришиной улыбкой. А в саду шептались старые деревья и смутно и невнятно рассказывали о красивой и интересной жизни Гриши-студента, о том, как хороша любовь.
И сердце девушки замирало в безумной тоске.
Из-за пруда вставало веселое утреннее солнце, весело гремели бубенчики, по дороге весело крутился столб пыли – ехал Гриша к дяде своему – отцу Ефиму.
Лиза, заслышав бубенцы, выбежала на крыльцо и первая встретила Гришу. Такой же он остался, как был, только ростом стал выше, да вьется над губою черный ус.
Лиза едва почувствовала, что он пожал ей руку: она была сама не своя.
Веселым криком наполнился старый поповский дом – Гриша просил есть.
Скоро кипел самовар, стояла на столе всякая снедь. Гриша, Лиза и о. Ефим пили чай и закусывали.
После чаю Гриша сказал:
– Лиза, пойдем на матушкину могилку: сродни мне была покойница.
Не было грустно над могилой матери. Немного задумчивый стоял рядом Гриша и ласково улыбался Лизе.
– Расскажите что-нибудь, Гриша.
О чем говорил он ей? Кто скажет, о чем? Кто скажет, о чем журчит ручей, лаская мягкие свои берега? Ом песенку поет им, рассказывает сказки, которые нашептали ему древние горы и седые леса, лелеявшие его детство.
Что услышала Лиза? То, что хотела, что должна была услышать. Сказки о том, чего нет – о больших городах, где люди живут красиво и умно, о книгах, которые никогда не лгут, о золотом веке, который ждет человечество, обо всем том, олицетворением чего был он для нее.
А вечером, когда встал над прудом сизый туман, они сели в лодку, и катались почти до рассвета
Дня через три Григорий уже не сомневается, что Лиза любила его.
Она любила его девически-наивной любовью. Солнечно-яркий призрак стал между нею и жизнью, и она уже ничего не видела, кроме него.
Счастлив тот, кого ищет любовь, горе тому, кто страстно обнимает бестелесный мираж!
– Завтра уезжает Гриша!..
…Долго катались они, долги и нежны были ее поцелуи, и, когда, наконец, Лиза, вбежав на крылечко по ветхим деревянным ступеням, прошмыгнула в свою комнатку, ей показалось, что по золотым ступеням взошла она на недосягаемую высоту и сейчас достанет рукой солнце.
Скрипнула и отворилась дверь – Гриша…
– Гриша, все, что ты хочешь…
Миллионами ослепительных искр зажглось невиданное солнце и ярким светом осветило всю ее жизнь и любовь.
Раскинулся сказочный город, высокие башни касались неба, внизу плескалось голубое, как небо, море и пело свою победную песнь.
Золотые башни, мраморные дворцы, алмазные брызги Фонтанов.
Деревья, нарядные, как молодые девушки, цветы – алые, белые, желтые, голубые – всех оттенков, ароматные, как утро.
И музыка, чудная музыка, какой никогда не слышала она, не могла представить себе.
О таинственные аккорды, кто тот несравненный музыкант, который положил вас на струны?
Вихрем пронеслись безумные мгновенья.
– Прощай, Лиза. Пора.
– Как, ты уже уходишь? Побудь еще.
– Нельзя. Уже утро скоро. Прощай.
– А утром ты едешь?
– Да. Прощай.
И уходит. Уходит и оставляет ее одну. Может быть, навсегда…
В предутреннем сумраке сидит Лиза у окна.
– Отчего ушел он?
Отчего? Какой ответ может быт на этот вопрос? Отчего падают осенью печальные, золотые листья? Отчего?
Нет и не будет ответа.
Свершив, что мог, он ушел спокойно и просто.
Но отчего так грустно, так больно душе? Отчего так печально шепчут деревья о невозвратном солнце?
Горькие слезы катятся по щекам…
Она прилегла на постель, забылась неверным сном…
Лиза проснулась и подошла к окну.
Было уже утро. Из-за пруда печально вставало холодное ненастное солнце, как темные предчувствия, висели облака, как развалины сказочного города, громоздились они.
Печально звенели бубенцы, печальным столбом пилась по дороге пыль подъехала к крыльцу тележка для отъезжающего Гриши.
Как больно жить тому, кто страстно обнимает пустой, бестелесный мираж! А много-ли таких, которые не знают его?
Бедное сердце Лизы сжалось безысходной тоской.
Ночь
По безлюдным улицам города скиталась блудница. Сегодня никто не взял ее, и на эту ночь не было у нее пристанища.
Долго бродила она, и вот на перекрестке двух темных улиц заметила какую-то серую фигуру, кого-то, как и она, скитающегося в темную ночь.
Она подошла поближе и узнала его: – брат! Он был вор и тихо крался по улице, идя на добычу.
Он тоже узнал ее, и они присели на скамью ближайшего бульвара. Не было разговоров, так как нечего было рассказывать, а жизнь, темная, как ночь, висела над ними. Помолчали…
– Меня никто не взял сегодня.
– А ты красива еще, очень красива.
Снова замолчали. И странно: обоим вспомнилось далекое их детство, как бегали они вместе купаться и не стыдились детской своей наготы.
Весело светит летнее солнце, нежно золотится горячий песок, и звонкие алмазные брызги и звонкие детские голоса сливаются в нежный аккорд.
Это было когда-то. О светлое детство!
Вы видели маленькие ручейки, которые с плясовой песенкой сбегают с гор? Они сбегают в долину и звонко журчат, весело щебечут о чем-то. А седые горы стоят, как всегда, безмолвно и грустно скрывают свои вершины в темных облаках.
Холодно стало. Вор и блудница прошлись раза два вдоль бульвара и опять сели. Задумались.
Печально и безнадежно рисовалась жизнь. Кто-то черным безжалостным углем чертил безумный похоронный рисунок. – Черный гроб, черной тканью перевитые, дымящие полупотухшие свечи, а в гробу человек. Нет, не человек, не тело его, а душа, его сердце, которое хочет счастья и жизни. А кругом – хор дьяволов в черных одеждах монахов – поет похоронные песни.
Высокая колокольня. Звонарь с длинным хвостом дьявола звонит к заупокойной обедне и, богохульствуя, ругается мерзкими словами. А на кресте колокольни сидит другой дьявол и весело смеется.
Жених и невеста входят в светлую церковь для венчания. Царские двери открыты, а в алтаре вместо св. престола стоит ложе разврата. На нем в священнической одежде сидит черный дьявол, болтает ногами и дразнит высунутым языком.
Тупеет и умирает душа. Безумно хочется того, чего нет…
Долго сидели они. Вдруг неожиданная мысль озарила его; он сказал:
– Тебя никто не взял сегодня. А ко мне ты пойдешь ли, красавица и сестра моя?
И подал ей руку.
Комната вора была на чердаке – маленькая и низкая. Старая кровать, трехногий стол, два табурета – вот все, что в ней было: больше ничего.
Вор и блудница пили вино из старых грязных стаканов, оно жгло их и что-то давно забытое воскресало в них…
Вот она быстрая студеная речка, мелкие камушки дрожать на дне ее, золотится на берегу горячий песок.
Сбросим-же одежды, войдем по-пояс в воду и будем весело брызгаться алмазносолнечными брызгами! Девочка, твои глаза – незабудки, твои волосы, как золотой шелк, мягкий и чистый, а какая маленькая у тебя ножка!
А ты, о чем задумался, курносый мальчуган? Плыви скорей за своей сестренкой, догоняй ее, а то далеко уплывет она от тебя – на самую середину реки!..
Не будем же задумываться, сбросим одежды! Будем, как дети… Еще можно жить…
Они поспешно сбрасывают с себя все до последней нитки, и нагие, как дети, нежно прижавшись друг к другу, опять садятся рядом, снова пьют.
Теперь весело звенят их голоса. Они разговаривают обо всем, но больше о прошедшем, так как только в нем – хорошее.
Вот вспомнили молодость, надежды, первую любовь… Остановитесь, воспоминания – не нужно дальше: там черный гроб и погребальные свечи, там оскверненный алтарь к хохочущий дьявол на куполе собора.
Не нужно – пусть живет молодость, торжествует любовь!
Их тела все теснее и нежнее сближаются, и вот – с благоговением, как бы совершая великое таинство, они вступают на свое брачное ложе.
Близится утро. Первые розовые его лучи проникают сквозь грязные окна и нежно улыбаются молодым обнаженным телам, молодым просветленным душам.
– Еще можно жить. Пойдем же, сестра, – будем жит и любить друг друга. Будем свободны и счастливы. Идем.
И на рассвете выходят они за город, в широкое поле. Идут туда, где алой обещающей полосой горит заря. Где-то звонят колокола к веселой праздничной службе… нарядной зеленью убрана церковь, и священник в белой непорочной ризе открывает царские двери.
Подымается солнце и равнодушно светит и правде людей и их лжи, а черный хромой дьявол подымается по скрипящим ступеням на колокольню – и еще торжественнее, еще веселее звонят праздничные колокола.
Миниатюры
Лоскуток бумаги
Она держала в руках бумажку, маленький лоскуток, на котором были написаны какие-то слова.
Он стоял против нее и хотел прочесть написанное. Ласково смеясь, он просил: «Дай – я прочту. Что такое?» Но с упорством, которое диктовали ей страх и стыд, она отказывала ему.
Они были муж и жена и нежно, и горячо любили друг друга. На этом маленьком лоскутке бумаги написала она несколько слов. Фразу, которая никому не интересна, даже ему, кого любила она, кому отдала свою жизнь и сердце.
Это была ее маленькая незначущая вздорная тайна – ничтожные маленькие слова, которые для всех, кроме нее, могут быть только смешны и непонятны.