Ночевать в палатке я отказалась наотрез и примостилась под открытым небом. Лотта последовала было моему примеру, но к утру закоченела и перебралась в палатку. Ночи в Крымске были на удивление холодными.
Муляка
Утром на пути к умывальнику я встретила Олю.
— Что-то вы вчера задержались! — съехидничала она.
— Мы по полю катались! — воскликнула я. — Ребята хотели показать нам зайца!
— Зайца? — захихикала Оля. — Показали?
— Нет.
Я ещё не отдавала себе отчёт, что многие люди торчат в лагере уже три недели: на солнцепёке, в условиях тяжёлого физического труда, от которого ночью берёт бодряк и трудно заснуть. Юмор в таких условиях приобретает специфические черты. Тем более, девушек в лагере было мало — раз в пять меньше, чем мужчин. Поэтому меня пять раз звали замуж и пятьсот — в палатку. Но чувство самосохранения подсказывало: «Ни-ни! Дашь одному, от остальных не отобьёшься», — и я развивала чувство юмора.
Машина задерживалась, и прежде чем ехать на объект, мне пришлось ещё немного посидеть на регистрации. Не потому, что заставляли — самой хотелось что-то делать. В то утро наконец-то ввели порядковые номера на заявках, и к десяти мы заполняли тридцать седьмой бланк.
Люди рвались на поле с гуманитаркой, обходили МЧС с разных концов, копались в одежде, орали, ругались, зарываясь в неё по пояс, и напоминали гигантских блох.
Периодически я бегала к Наде узнавать, не пришла ли машина.
— Скоро придёт. Можешь ехать туда в своём, если не жалко выкинуть, — сказала Надя. — Замаешься потом отстирывать. Поэтому лучше поищи в гуманитарке штаны и рубаху. И перчатки возьми прорезиненные. И сапоги!
На складе нашёлся только один сапог моего размера — 39-го и один 38-го. Все другие были от 41-го до 45-го. Пришлось брать разномастные сапоги. 38-й вёл себя нелогично и норовил свалиться с ноги, меж тем как 39-й поджимал.
Нас с Лоттой определили в бригаду к питерскому казаку Серёге — добротному мужику с висячими усами и лейкопластырем на переносице. Четвёртым с нами отправился то ли пришибленный, то ли укуренный чудак Кирюха. В Крымск он приехал автостопом.
— Я сначала хотел на велике, — сказал он заторможенной дикцией. — Купил в Москве за девять тысяч. За четыре дня доехал почти до Саратова. Плюнул, бросил на трассе. Дальше на попутках поехал. Лучше бы не покупал велик.
— Подфартило кому-то, — заржали мы.
— А потом меня друзья накормили конопляной кашей. Я прихожу, смотрю: каша. Зелёная какая-то. Я с голодухи двадцать ложек съел. И надо мной все ржали. Это в Джубге было.
На нужный адрес — Авиационная, 10 — мы ехали сначала через пустырь, где затевалось строительство высотных домов для потопленцев, а затем через одну из самых пострадавших улиц. Каждый третий дом был уже снесен, но ещё многие лежали на земле, подогнув проломленные стены и прихлопнутые сверху крышей. Почти на каждом заборе висели листки с надписью «Под снос».
— Дома старые, из саманного кирпича строились, — пояснил Серёга. — А это ж песок. Вот волна подошла, их и размыло почти мгновенно.
Серёга работал в Крымске чуть ли не с первого дня. Разбирал завалы, в одном из которых поймал педофила на месте преступления, таскал трупы, чистил муляку.
— А что у вас с носом? — спрашиваю я про лейкопластырь.
— У нас в лагере все на «ты», — отрезает Серёга. — А нос я от пота рукавом вытер. Ну, рукав в муляке, а там же трупный яд — заражение пошло, вот и разбарабанило.
В Крымске не работают ни карта, ни логика. Авиационная улица обрывалась на пятом доме и продолжалась совершенно в другом месте. Дом № 10 стоял и вовсе на соседней улице и представлял собой высокий кирпичный особняк. Это вызвало беспокойство: мы были наслышаны о том, как иногда местные жители воспринимают волонтёров — как бесплатную рабочую силу для стрижки газонов и т. д. Серёга пошёл выяснять обстановку. Оказалось, в доме живут 16-летний Матвей, его 10-летний брат, их бабушка и дядя Коля с раздробленной правой рукой. Про родителей Матвея я так ничего и не узнала. Про них не было сказано ни слова.
Я спросила:
— Сильно вас залило?
Дядя Коля ответил:
— А вон видишь отметину на стене? Метр восемьдесят. Первый этаж затопило. Холодильник по двору плавал.
На стенах дома и прилегающих построек видна грязная полоса выше моего роста. Вода уходила, и следом, пачкая стену, медленно опускался толстый слой ила — муляки. Я пытаюсь представить плавающий в ней холодильник — и не могу.
К нашему приезду гараж и летнюю кухню кое-как почистили, а подвал — просторный, удобный — всё ещё являл собой руины «Титаника».
— В этой комнате у нас была морская каюта, — сказал Матвей. — Тут висели канаты, стояли вина и книги. Даже телефон протянули, чтоб наверх не бегать, если кто позвонит. Очень уютно было.
В слабом освещении подвального окошка из-под слоя зеленовато-глянцевого ила пробиваются очертания вещей — бутылок, банок, досок, железяк. Кое-где муляка легла трёхсантиметровым слоем, в других местах она на десять сантиметров накрыла вещи. Их приходится раскапывать руками и долго очищать, иначе не поймёшь, что там — в грязи? Всё перемешано, перебито и перебросано из одной комнаты в другую. Сейчас, двадцать дней спустя, муляка подсохла и стала неподвижной, но стоит поставить в неё ногу, как она оживает и чвакает.
Сильная вонь от гниющего зерна разносится по всем трём комнатам подвала. Ноги утопают и разъезжаются, через несколько минут на сапогах висит килограмма по три грязи, ходить в них становится сложно. Пытаюсь соскоблить её лопатой, но она налипает уже на лопату. Пытаюсь лопату почистить сапогом — и муляка снова на сапоге. Выкопанные остатки велосипеда, полки, трубы, доски, какие-то железяки мы выносим на улицу на руках, бережно прижимая к груди, чтоб не соскользнули — тогда придётся нагибаться и поднимать их, мелочёвку и грязь таскаем в вёдрах. Коридор в пятнадцать шагов, четыре ступеньки наверх, двадцать шагов до мусорки, вывалил — и назад.
Через час мы похожи на глиняных человечков. За это время мы привыкли к запаху и ловко балансируем в грязи. Со лба капает пот, щекочет нос и заливается в рот, но я помню переносицу Серёги — сплёвываю и не утираюсь. В какой-то момент понимаю, что у меня катастрофически расходится ширинка на гуманитарных джинсах, но вскоре забиваю и на это — хрен с ней, пускай проветривается.
— Девчонки! — кричит Серёга. — Тяжёлое не таскайте!
— Девчонки! — кричит Матвей. — Найдёте полные бутылки, не выбрасывайте, там вино!
В час мы идём обедать. Полевая кухня расположена неподалёку. Здесь кормят не только потопленцев, но и тех, кто работает на ликвидации последствий: МЧС, милицию, волонтёров. На первое мясной борщ, на второе плов — всё потрясающе вкусное. И без жадности — свежих овощей: помидоров, огурцов, перца, чеснока. По привычке я думаю, что чеснок есть не стоит — от него запах. Потом вспоминаю запах в подвале, и мне становится плевать на всё. С этого дня я ем, как мужик, не задумываясь о том, как выгляжу со стороны.
Впятером — вместе с Матвеем — мы работали до шести вечера и успели почистить ту самую морскую каюту размером примерно 3х5 метров.
— И что, вы совсем бесплатно работаете? — дознавался Матвей. — Приехали из Москвы, чтобы бесплатно поработать?
Я практически вижу, как этот факт ходит ходуном и не может улечься в его черноволосой голове. Больше всего этот парень похож на прижимистого украинца. Он учится в Новороссийском кадетском казачьем корпусе и к кошевому атаману Серёге мгновенно начинает испытывать положенное субординацией уважение. Возможно, ещё и потому он разрешает нам выбрать бутылочку вина из числа спасённых. Мы с Лоттой взяли мартини, Серёга прихватил коньяк.
— А ты бы не поехал нас спасать, если бы что-то произошло в Москве?
Матвей хитро глядит на меня, улыбается и честно отвечает:
— Вряд ли.
Дядя Коля выдаёт нам с Лоттой по полотенцу и отправляет в душ. Он знает, как меня зовут, но иногда, в порыве ласки зовёт меня девочкой:
— Ты, девочка, в следующий раз надевай штаны поцеломудреннее.
Выясняется, что прокол с ширинкой заметили все, но интеллигентно молчали.
Приехала бабушка Матвея, накормила нас арбузом и отвезла на своей машине в лагерь. Вещи и инструменты мы оставили на месте, поскольку работы было ещё на день, а то и два.
После прохладного подвала лагерь показался нам адской печкой. На регистрации по-прежнему не хватало людей, но сил не оставалось.
Ужин ещё не приготовили, и мы отправились в магазин. Купили хлеба, плавленого сыра и ледяной воды. Солнце жарило со страшной силой, тень от палатки не спасала. Мы решили поискать пристанища возле грузовиков МЧС.
— Куда идём? — наперерез двинулся мужчина в форме.
— В тень! — простонали мы, падая возле КАМАЗа.
Мужчина захохотал и, заметив запотевшую полторашку, попросил попить.
Невесть откуда набежавшие МЧСовцы — молодые здоровые парни — так упорно пытались нас накормить и развлечь, что пришлось спасаться бегством.
— Как же нагло пялятся! — негодовала Лотта. — Так бы и треснула по морде.
— Да будет вам! — засмеялась я. — Ловите кайф! Когда мы ещё в такой малинник угодим!
Когда стемнело, мы собрались для распития дневной добычи. Кирюху, ввиду его откровений про кашу и велик, решили не брать — чтоб совсем не свихнулся.
Суровый питерский казак Серёга глядел на меня влюблёнными глазами, звал замуж и обещал, что я очень понравлюсь его маме.
— Из тебя, — говорил он мне, — вышла бы хорошая казачка. Взгляд у тебя чистый и прямой. Я днём заметил, как ты радуешься каким-то очень простым вещам. Я буду звать тебя Даурией.
Я поперхнулась и захохотала. Серёга озадачился и ухаживания приостановил.
— Там, где мы сегодня работали — ещё не самое худшее. Их не сильно затопило. Сейчас многие в таком положении. Меньше метра вообще не считаются пострадавшими — им даже компенсацию отказываются платить. Да и вообще — хорошо, если сами выжили. Волна-то какая была, людей уносило. А про домашних животных и говорить не стоит. Вот так, будешь спать, а на тебя воду спустят…