— Ага, — сказала Леночка, — попались… Вас, господа сыщики, хочет видеть босс.
— На фига это? — спросил Петрухин. Он стоял перед зеркалом и завязывал галстук.
— Что-то случилось? — спросил Купцов. Губы уже отошли от новокаина, и говорил он вполне сносно.
— Не знаю, — ответила Леночка. — Сказал, что если вы еще здесь, то непременно и срочно к нему. У него там какие-то мужчина и женщина… Оч-чень шикарные.
Партнеры переглянулись с кислым видом: похоже, к Брюнету закатились вице-губер с супружницей… Петрухин мигом подошел к окну, раздвинул жалюзи и оглядел стоянку. Автомобиля с мэриевскими номерами не увидел. Хотя нельзя было исключить и того, что вице-губернаторская «вольво» прячется за «фердинандом», либо «мерсом».
— Ладно, — сказал Петрухин, — пойдем, на месте узнаем, что к чему.
В кабинете Брюнета сидели мужчина и женщина. Настолько похожие друг на друга, что не было никакого сомнения — брат и сестра. У обоих — пепельные волосы и серые глаза. Оба, как сказала Леночка, «очень шикарные». Купцов определил про себя по другому — стильные.
— А вот и мои сыщики, — произнес Брюнет. — Позвольте я вас познакомлю…
Женщину звали Анна Николаевна, и руку она протягивала так, как для поцелуя. В ней безусловно был шарм. Или, если угодно, ПОРОДА. И красота, которая казалась отстраненной, живущей сама по себе.
— Весьма рад, — сказал Купцов.
— Петрухин, — сказал Петрухин. — Очень приятно.
Про утреннюю мамзель Дмитрий уже забыл.
Мужчину звали Петр Николаевич Московцев, на вид ему было около тридцати пяти. Его костюм, манера держаться и говорить наводили на мысль о дипломатическом ранге или о неких аристократических корнях… Позже именно так все и оказалось. Или почти так.
— Петр Николаич, — сказал Брюнет, — наш деловой партнер, эксперт по Скандинавии… Тут, видите ли, вот какая проблема…
Эксперт по Скандинавии нервно улыбнулся и опустился в кресло. Он явно был возбужден, не особенно-то и пытался это скрыть. Он опустился в кресло и взял в руки бокал с виски.
— …тут, видите ли, вот какая проблема, — сказал Брюнет и задумался.
— Пропал человек, — вставила вдруг Анна Петровна.
— Аня! — быстро произнес Петр Николаевич. — Очнись, Аня! Подумай, что ты говоришь… пропала музейного уровня сабля. Восемнадцатый век!
— Господи, Петя, — сказала она и, закрыв лицо руками, заплакала.
Петр Николаевич сделал большой глоток виски и посмотрел на сестру так, как смотрят на слабоумных: с оттенком сострадания, но основным фоном все-таки остались брезгливость… и презрение.
— Позвольте, Виктор Альбертович, — сказал эксперт, — я сам введу… э-э… господ сыщиков в суть дела.
— Господа, — сказал Петр Николаевич, — произошло крайне прискорбное событие… Моя сестра… э-э… моя младшая сестра стала жертвой преступления.
— Петя! Господи, Петя…
— Да, да. Жертвой преступления. Собственно говоря, жертвой стала не только она, но и я тоже. Поскольку пропавшая реликвия принадлежала нашей семье более двух веков. Это, извольте видеть, сабля. — Петр Николаевич протянул Петрухину старинный и толстый альбом с золочеными буквами «PARADE ARMS OF THE 17th-19th CENTURIES» {"Парадное оружие XVII-XIX веков" (англ.)}. — Извольте открыть страницу восемьдесят три.
Петрухин довольно быстро нашел нужную страницу. Это было легко, так как там лежали закладка и пожелтевший лист бумаги с машинописным текстом. Петрухин впился взглядом в рисунок на восемьдесят третьей странице. На высококачественной глянцевой бумаге были тщательно, можно сказать — любовно, нарисованы сабля и ножны. Ниже шел текст на английском языке. В английском (как и во всех остальных европейских языках) Дмитрий был не очень силен. Он обернулся к Купцову, которому отдал бумагу с текстом:
— Что там у тебя, Леонид? Переводец?
— Да, — ответил Купцов и передал Димке бумагу.
Бумага была рыхлой, желтой, а шрифт у пишущей машинки — старомодный. Петрухин видел такой только в архивных делах пятидесятых-шестидесятых годов. Дмитрий взял бумагу, прочитал:
"Сабля и ножны.
Санкт— Петербург. Частная коллекция г-на Московцева. Вторая половина XVIII в.
Клинок. Иран. Середина XVIII в.
Мастера по выковке клинка Ахиджан и Хасан.
Булат, дерево, золото, серебро, кожа, ткань.
Ковка, насечка, гравировка, золочение.
Длина 116,5 см.
В восемнадцатом веке сабля являлась довольно распространенным видом холодного оружия в России. Бытовали разные формы сабель как русского производства, так и иностранного. На Востоке русскими закупались в большом количестве клинки из высокоуглеродистой булатной стали, имевшие великолепные боевые качества. Русские оружейники использовали их для изготовления парадного, богато оформленного оружия. В представленном образце необычен булатный клинок иранской работы с четырехгранным штыкообразным острием, дававшим возможность наносить не только рубящий, но и колющий удар. В обухе клинка прорезан глубокий желобок, в котором перекатываются жемчужинки, издающие при ударе особый свистящий звук. Нижняя часть клинка богато декорирована растительным орнаментом, насеченным золотом.
Монтировка сабли русская. Мастера использовали золоченое серебро с гравированным растительным узором. Найдено своеобразное решение оформления ножен сабли: к фигурной оправе добавлена узкая серебряная лента, обвивающая поверхность светло-коричневой кожи".
Прочитав, Петрухин покачал головой и сказал:
— Да-а… такой штуковине место в Оружейной палате.
Петр Николаевич сверкнул глазами и ответил:
— Такой ШТУКОВИНЕ, Дмитрий Борисыч, место у нас дома, на Пестеля. Где она и хранилась более двухсот лет.
— Пардон, — буркнул Петрухин.
Анна Николаевна тем временем перестала плакать, а Купцов вернул альбом и спросил эксперта скандинавского:
— Значит, у вас украли эту саблю?
— Какое там «украли»? — махнул рукой Петр Николаевич. — Хуже.
— Ограбили?
— Еще хуже, Леонид Николаич… Сестрица моя сама прямо в руки подонку сабельку-то отдала.
— Петя!
— А что — «Петя»?! Что — «Петя»? Ты, конечно, меня извини, сестрица, но такой дурости я от тебя не ожидал, — ответил Петр Николаевич. — Считаешь, что я не прав?
— Да, Петр, ты категорически и катастрофически не прав. И позволь, я сама расскажу о нашей проблеме.
Эксперт пожал плечами.
Анна:
— Я не понимаю, почему мы говорим о сабле… То есть я не понимаю, почему мы говорим только о сабле, забывая, что пропал еще и человек. Как будто сабля… Ради Бога молчи, Петр! Я умоляю тебя — молчи!… Дай мне рассказать, что на самом-то деле произошло. Почему же зашоренные вы все такие? Подозревающие всех подряд. Так нельзя жить. Так — не правильно, нечестно, нехорошо… Мы все живем так, как будто черновик пишем и помарки наши никакого значения не имеют, — мы же все потом перепишем набело! Но так не бывает. Так не бывает, господа! Жизнь одна человеку дадена, и день, который ты сегодня прожил недостойно, грязно, с помарками, таким навсегда и останется… перебелить его нельзя. Но мы об этом совершенно не думаем. Мы думаем: вот завтра… завтра я заживу совсем по-другому. Но наступает завтра… послезавтра… послепослезавтра… а мы все пишем свой черновик и продолжаем обманывать себя…
Да, да, Петя… я, конечно, отвлеклась… я прошу прощения. Я соберусь сейчас и все расскажу… про Андрея… и про саблю, будь она неладна.
…В тот день шел дождь. С утра шел дождь, и мои девчонки заныли: ну что это такое? Как дело к выходным — дождь, дождь… А я люблю, когда дождь. Санкт-Петербург — город дождя, неаполитанская солнечность для него противоестественна и более похожа на румянец у чахоточного. Я так своим девочкам и сказала. Они хорошие девочки — умненькие и со вкусом… А у меня они недавно работают и, наверное, долго не задержатся — денег-то в моей студии много не заработаешь…
Что, простите? Ах да. Я не сказала… Я — дизайнер, занимаюсь интерьерами. У меня есть — спасибо Пете, это он помог, — у меня есть студия на углу Гороховой и Садовой. Но если честно, то она не совсем студия, а по большей части магазинчик… Одним оформлением интерьеров прожить довольно трудно: заказы то есть, то нет… А сейчас лето, мертвый сезон… ужасное выражение, правда?… Сейчас август, а клиент начинает шевелиться только где-то в самом конце августа — начале сентября.
Итак: в тот день шел дождь… Я стояла у окна и смотрела, как идут по Гороховой пешеходы, блестят зонты, как стекают по стеклу капли. Девчонки мои ныли, что, мол, вот — как дело к выходным, так и дождь. А была пятница, и оставалось полчаса до закрытия, и было ясно, что никто к нам сегодня уже не придет. И я сказала девчонкам, что они свободны, могут идти домой, потому что никто сегодня не придет. Никто не придет, никто… Они обрадовались и мигом убежали, а я осталась отбывать свою повинность. Я сварила кофе и села на подоконник смотреть, как идет дождь. Моя студия находится на втором этаже, и сверху я вижу мистическую реку жизни, по которой плывут скользкие медузы зонтов и блестящие спины машин… Я сидела, взобравшись с ногами на подоконник, дымился кофе, внизу плыл против течения большой троллейбус… в Петербурге был вечер, дождь, август, одиночество.
Я не услышала, как он вошел. Это очень странно, но я не услышала, как он вошел… Над входной дверью у нас висит колокольчик, и не услышать, как входит человек, нельзя. Но я — честное слово — не услышала. А услышала: «Добрый вечер».
Я услышала голос, вздрогнула и уронила чашку… и увидела его… Чашка еще не успела долететь до пола, она, кажется, еще падала, выплескивая черную горячую волну… А я уже встретилась глазами с Андреем. Чашка разлетелась на триста осколков, а кофе забрызгал низ портьеры… Я каждый день смотрю на след этого черного взрыва и вспоминаю, как он вошел и сказал:
— Добрый вечер… Аи, беда какая! Я, кажется, вас напугал. Простите, я этого не хотел.
Я что— то ответила, но сейчас мне не вспомнить, что именно. Наверное, я сказала какую-нибудь банальность… Или не банальность. Не помню, не помню… Помню только, что он улыбнулся, подошел и сказал: