после сотни тысяч, но… не об этом речь:
всё до свадьбы заживёт – где-нибудь присесть бы,
цифры столбиком сложить, а уж там-то – что ж…
там совсем рукой подать до ближайшей свадьбы —
через поле, через лес, через летний дождь!
Чем займусь теперь? Да чем… снова пустяками-с:
почитаю, вот, стихи стрекозе одной.
Я читаю хорошо, только заикаюсь,
разлюбезный хаос мой, мой язык родной!
Ответ
А теперь, когда мне уже столько лет,
что неважно, сколько мне лет,
я возьму и отвечу тебе ответ —
хоть какой-никакой ответ.
Я был должен тебе объясненье одно,
но всегда забывал дать:
почему мне всё-таки не темно
и откуда вся благодать.
Дело в том, что я прежде не знал слов
и потом не узнал слов,
и поэтому каждый мой день – нов,
а все ночи полны снов.
Я клянусь, что прошёл мимо всех благ
и прошёл мимо всех прав,
и клянусь, что я был пред тобой наг
и что я был тебе – раб.
Что касается Стикса, то зол Стикс:
женское божество! —
и его не заставить понять и простить…
Я любил только небо и в нём – птиц,
а более – ничего.
«Вот какая штука, видишь ли…»
Вот какая штука, видишь ли…
мы здесь не были давно,
человек огромной выдержки,
человек-вино:
на столе смеётся лужица —
виноградное пятно…
Может, всё опять закружится,
человек-вино?
И давнишними глазами я —
ну-ка, вспомним старину! —
в царство прежнего безумия
осторожно загляну:
подойду к резному терему
и склоню чело —
там, наверно, всё по-старому
и опять светло,
там любовница, забавница,
чаровница… – всё равно,
кто кому там улыбается,
человек-вино!
Новый роман
А роман не давался, мудрил, ничего не хотел:
ни назад не хотел уходить, ни вперёд продвигаться —
буксовал у начала абзаца, пыхтел и кряхтел
и отказывал полностью, не одолевши абзаца.
Всё просился на отдых, твердил, что тяжёл перевал,
убеждал, что ему не дойти даже до середины,
а когда я сажал его в поезд, то он бунтовал,
вырывался, кричал и кидал из окна чемоданы,
по платформе слонялся, стоял у ларьков, как большой,
с алкашами – ведя разговоры о, кажется, Барте
или марте, не помню… о Барте, о марте, о смерти,
о скрипичном концерте, как водится у алкашей, —
в общем, весь распустился. Домой возвратившись, хамил,
симулировал то ли мигрень, то ли гипертонию.
Я отмыл в бадузане его, напоил, накормил,
положил на кровать – сам всю ночь проходил за стеною,
пил шалфей, пил пустырник, себе самому был смешон,
проклинал мою старую жизнь под звездою убогой…
А наутро он встал, хлопнул рюмку, сказал: я пошёл —
и ушёл от меня восвояси – своею дорогой.
Прощёное воскресенье
Я чтo хочу сказать – да вот, пожалуй,
и ничего: что март прошёл впустую.
Я ни против чего не протестую —
вот только жалко книги залежалой
не продолжал… она не продолжалась
сама, ей всё чего-то было мало,
она лежала, вызывала жалость
и ярость, ярость тоже вызывала.
Март – вообще – не самый лучший месяц:
весною я гневлив и всё пытаюсь
уединиться, окна занавесить,
не отвечать по телефону, то есть
забиться в щель, забыться, затеряться,
не то – совсем уйти и не сказаться,
нет, раствориться – в кофе, хоть с корицей,
хоть с кардамоном, хоть с любой из специй.
А чтo хочу сказать – да извиниться
за то, и за другое, и за третье:
вот, за отчизну… нет, за заграницу,
за старое – нет, новое столетье.
Собака Отто
Собака Отто умел отнимать
один от пяти и шести.
Собака Отто умел понимать
разные разности
и был задумчив не раз на дню
(тогда его взгляд пустел).
Он мог бы напоминать Камю,
если бы захотел.
Собака Отто был полон тайн —
чудесная голова;
о нём писала б Гертруда Стайн,
если б была жива.
И если б он был в её кругу,
они бы были на «ты»,
но он обычно лежал на лугу
и просто нюхал цветы.
И с ним было не о чем говорить,
поскольку он всё постиг,
его душа была лабиринт,
но сердце было – цветник.
И он презирал эту жизнь – за скарб,
за скорбь, за базар-вокзал.
А после собака Отто вдруг starb
и ничего не сказал.
«…что однажды придёт исцеление…»
…что однажды придёт исцеление,
что апрель с декабрём не сравнится,
что страна, дай-то Бог, не последняя
и страница —
этим и утешайся, как пьяница:
тем, что пьётся пока, тем, что пенится,
ещё пенится пиво в ковше
и не выпенится вообще.
…что весна принесёт тебе ласточку,
а уж та принесёт тебе весточку —
приглашенье в иные широты,
где играют в иные шарады:
забубнили ключами небесными,
забренчали небесными баснями —
и открылся заоблачный ларчик,
и понятен Господний узорчик.
Так и думать бы… если бы думалось!
Только жизнь – как шиповник, как жимолость,
просто так себе произрастая —
безголовая вся и пустая:
пьешь Господнюю кровь, Его тело ешь,
ходишь-бродишь… волчишь и медведишь.
Ничего-то ты больше не сделаешь,
никуда-то уже не уедешь.
«Если б мы встретились с Вами, то я б рассказал…»
Если б мы встретились с Вами, то я б рассказал
новые вещи о стареньком нашем тогда:
там всё опять поменялось – костюм на камзол,
музыка на дибазол, и не видно следа
от… да какое там «от», дамы и господа!
Я переставил опять фортепьяно и шкаф,
чуть передвинул и сильно расширил окно,
заново всем объяснил, кто был прав, кто неправ,
кто был герой, кто был… ммм… золотое руно, —
тут эвфемизм, дорогие, но пусть, всё равно.
Я королю показал, как ходить королю,
пешек отшлёпал по задницам толстым, а тур
просто послал, потому что, пардон, не люблю
краеугольных камней и простецких натур —
я фьоритуры люблю, тирлирли-тюрлюрлю.
В общем, там всё по-другому, на случай чего —
и, говорят, ничего… и приволье мечтам!
Всё это памяти ловкость, а не волшебство,
я бы провёл Вас по этим далёким летам,
если б мы встретились… как Вас там, как же Вас там?
«Вот бы приманить удачу…»
Вот бы приманить удачу,
да к удаче бы в придачу
ветерок с зюйд-веста…
а что к счастью бьются блюдца,
и за что быки берутся —
это-то известно!
Мы не жили жизнь наскоком —
мы готовились к урокам,
мы азы зубрили…
нам в смятении глубоком
разве только ненароком
удавались трели —
и всего-то два-три звука,
а смотри, какая мука
в бедном их сплетеньи!
Но зато из мыслей горьких
вырастали на задворках
дивные растенья:
типа мирта, типа мяты…
где ж те тэты, где ж те йоты,
где ж то изобилье!
…ходит, ходит бык с рогами,
топчет бодрыми ногами
всё, что мы любили.
«Счастью-то, наверно, уже не бывать…»
Счастью-то, наверно, уже не бывать —
ну и наплевать.
Сизокрылый месяц утомился кивать —
откивал своё и улёгся в кровать…
Если б научиться наконец рисовать!
Чтобы акварелька по водам плыла
на краю стола,
чтобы всё забыла: как жизнь, как дела
и какое имя у её ремесла,
чтобы потекла на паркет…
Ничего, что счастью-то уже не бывать, —
если б научиться наконец рисовать,
если бы суметь всё забыть наконец,
кроме слова «цвет».
Говорят, за нами уже послан гонец
на одном небесном коне —
мы его однажды увидим во сне,
если не в окне:
конь попьёт из лужицы, натёкшей с кистей,
станет розоват,
а гонец надарит нам с небес новостей,
чтобы – рисовать!
«Ещё говорят, что и это, мол, я сказал…»
Ещё говорят, что и это, мол, я сказал.
Что, дескать, продаться нетрудно – если продаться.
Язык мне отрезать – не русский, так вот хоть… датский.
Понятно, скандал – я и сам говорю: скандал.
Конечно, Вас купят, я зря так, я пошутил,
Вас купят за то же, за что покупают фрукты,
пирожные, женщин… и купят, и скажут ух ты —
за эти же деньги: металл, он и есть металл.
И всех-то нас купят, и всем-то нам поделом —
за эти же деньги, других у них не бывает:
которыми платят в кино, в кабаках, в трамваях,
в киосках – табачном, скажем… тут, за углом.
За эти же деньги: вот водка, вот колбаса,
вот свежая пресса, вот старенькая принцесса,
вот Ваша последняя (очень надеюсь) пьеса,
вот смысл нашей жизни, вот счастье, вот небеса.