Где-то совсем под рукой… помню, там были слова:
тб-та-та-тб-та-та-тб-ветер-хотел-уезжать,
тб-та-та-тб-та-та-тб-не-соглашалась-трава —
путаясь сразу во всём: числах, родах, падежах.
Дальше – уже о другом, или о том же ещё,
или ещё не о том, или уже не о том —
всей нашей жизни насчёт: я её поднял на щит,
ну и… не знал, как мне быть с этим тяжёлым щитом.
Тб-та-та-тб-та-та-тб – дальше был просто пробел:
сколько я прубыл и где – всё это даже не суть,
всё это ветер забыл: помнил, не помнил – забыл
про опустевшую сеть, про моё не обессудь,
про по чужим небесам, про по чужим адресам,
про по лугам, по лесам…
Где-то совсем под рукой
был ведь листочек с такой длинной-предлинной строкой!
Может, и не записал. Может, и не написал.
«За любой случайный адрес…»
За любой случайный адрес,
за любой случайный образ,
за початый леденец
(буря-мглою-небо-кроет —
появился-астероид —
вот-и-сказочке-конец) —
уцепись
…и полетели,
где качались тихо ели,
знать бы, кто они такие,
извиняюсь, времири…
от токая до текилы,
от текилы до зари.
Знать бы, что они за фрукты,
за субъекты, за конструкты —
знать бы, что у них внутри!
Но, конечно, не удастся
изловить их у дверей…
не удастся разрыдаться,
не удастся проводить их,
этих лёгких, этих диких,
этих ветхих времирей!
День пока ещё ершится,
но за что ни уцепись,
вырывается вещица,
и сдаётся временщица —
жизнь, как ты ни торопись…
и невнятна ско-ро-пись.
За морями, за лесами,
под чужими небесами
мы писали, кончен труд —
мы писали, мы писали,
наши пальчики устали,
скоро пальчики замрут.
«Ясное дело, я тоже могу по-другому…»
Ясное дело, я тоже могу по-другому:
всякую мысль приструню наконец и – сумею:
буду привязывать строчку к воздушному змею,
к детскому шуму привязывать, к птичьему гаму…
ясное дело, я тоже могу по-другому.
Буду привязывать старую, значит, лошадку
к шпилю собора, и самую свежую шутку —
значит, к решётке…
А после, со всем этим справясь,
я и для сердца найду подходящую привязь —
крепкую прихоть какую… такую-сякую,
стану служить, говоря: я служу и ликую.
Все-то мы живы верёвочкой, лентой, цепочкой,
все-то мы славим и славим свою несвободу,
все распеваем ручными сверчками за печкой —
вот изменюсь, значит, в корне и тоже так буду
или не буду… опять не явившись к обеду.
Дело напрасное – умничать, нервничать, дуться:
если мы дети, так пусть уж и мир распадётся,
как пирамидка, на праздные плоские диски,
снова не станет порядка, растает единство:
вот, укатились – и пахнет изменой, крамолой!
А соберёшь ли… да кто ж тебя знает, мой милый!
Из сербских песен
Вымерзла водица, ты говоришь.
Некуда податься, ты говоришь.
А пойдём осокой, где водоём,
по траве высокой в сердце твоём —
по траве высокой в сердце твоём.
Нету ни травинки, ты говоришь,
в сердце у Йованки, ты говоришь.
А пойдём долиной: лёгок подъём
по горе зелёной в сердце твоём —
по горе зелёной в сердце твоём.
Нету ни тропинки, ты говоришь,
в сердце у Йованки, ты говоришь.
А летим с тобою, поводырём,
в небо голубое в сердце твоём —
в небо голубое в сердце твоём.
Нету ни кровинки, ты говоришь,
в небе у Йованки, ты говоришь.
Так зажжём все свечи и будем вдвоём
на последней встрече в сердце твоём —
на последней встрече в сердце твоём.
В белой метели голуби летели,
голуби летели – ах, благодать,
голуби летели, голуби метели:
нечего дать им… но – ах, благодать!
Ехали сани, бубенцы плясали,
бубенцы плясали – ах, благодать,
бубенцы плясали, душу вытрясали:
нечего дать им… но – ах, благодать!
А из дальней дали две слезы бежали,
две слезы бежали – ах, благодать,
две слезы бежали, жизнь опережали:
нечего дать им… но – ах, благодать!
Над слезами сжалясь, ангелы кружились,
ангелы кружились – ах, благодать,
ангелы кружились, в сердце отражались:
нечего дать им… но – ах, благодать!
17 марта
Ю.В.
А вот тут тебе – значит, к празднику —…что-нибудь.
То, что собрано мною в пригоршню – нет, в щепоть:
это, стало быть, одна памятка – чтоб забыть,
это, стало быть, одна песенка – чтоб не петь.
Потому что… да знать бы мне ещё – почему!
Потому что плывём по-прежнему мимо вех,
потому что бросаем яблоки за корму,
потому что не получается – на словах.
Но на пальцах не буду пробовать: не учён,
а когда не учён да пробуешь – дело швах.
И к тому же я всё равно ведь тут – ни о чём,
а когда ни о чём, то лучше уж на словах!
На словах, дорогой, на старых моих словах,
на качелях, значит, заоблачных – или нет,
каруселях… на львах, на тиграх и на слонах
покатаемся по планетам и меж планет —
покатаемся за околицу, за черту,
да воротимся – на горящую на свечу:
вдруг, дружок, да заденем клавишу на лету,
или, скажем, струну заденем… молчу, молчу.
«Там пока ещё не враг ты…»
Там пока ещё не враг ты,
там на завтрак будут фрукты,
а тебя уносит поезд.
Там, одевшись посветлее,
несмотря на время злое,
выйдут посидеть в аллее,
а тебя уносит поезд.
Там, забыв, что, аты-баты,
все давным-давно убиты,
новые дадут обеты
на окраине субботы,
а тебя уносит поезд.
Станут жить (и с Богом, с Богом!) —
то по звёздам, то по книгам,
но потом, под новым флагом
перессорившись друг с другом,
все получат по заслугам,
а тебя уносит поезд.
И отправятся в смятеньи
прямо нб небо их тени
и получат сыр в сметане.
А тебя уносит поезд…
а тебя уносит поезд,
а тебя уносит поезд —
до свиданья.
«Я написал да забыл, то есть не написал…»
Я написал да забыл, то есть не написал —
нащебетал, накурлыкал, на… – как-у-вас-там:
я ведь слуга облаков, я ведь неба вассал,
я ведь слуга облаков из числа дураков.
Я ничего не храню – никогда не хранил:
что же хранить, не имея… а я не имел
тут ничего, кроме баночки чёрных чернил
за обшлагом рукава, где цветы и трава.
Я никого не люблю – никогда не любил,
ибо никем не владел, а владел – охладел,
только над тем и трясусь, как упрямый дебил,
что не имеет цены, – драгоценные сны.
Крутится плёнка – и сходит с ума кинозал:
вот и достаточно счастья в луче золотом.
А написал, так… подумаешь, кто ж не писал:
парочка свежих манжет да бродячий сюжет!
«Ничего мне не надобно, рыбче…»
Ничего мне не надобно, рыбче,
ничего мне не надобно… – робче
всех на свете склоняю чело,
не заказывая – ничего.
Не заказывая, не завязывая,
ибо жизнь – одноразовая —
скоро-скоро сорвётся с крючка
и – пока!
Столько много мы тут надурили,
столько много нам тут надарили,
что последних трёх тактов кадрили
дожидаться уже невтерпёж,
и они от меня не зависят,
но висят в ослепительных высях —
там, где пламя чудак один высек
и куда я, простите, не вхож.
Не пеняя на практику визовую,
ничего, говорю, не заказываю:
ни валют, ни билета на скорый,
ни гонца – ни с наградой, ни с карой,
ни порядка в неровной строфе
и ни музыки в этом кафе…
«С этим можно не делать совсем ничего…»
С этим можно не делать совсем ничего —
это для красоты, это я Вам на счастье:
чтобы в Вашей судьбе мог случиться… случаться,
совершенно ненужный Вам праздник, – а всё ж!
На какой-нибудь улице Старых Надежд
или Прежних Обид, в три часа пополудни,
да прервутся вдруг Ваши кромешные будни,
да слетятся к Вам полусмешные слова —
из времен поклонения Вашим шагам,
поклонения шелесту Вашей одежды,
из безгрешного нашего с Вами однажды,
безутешного нашего с Вами тогда,
да поднимут Вас эти слова в небеса,
да закрутят-завертят Вас справа налево!
А что дальше – да вот… покрошите им хлеба
или что у Вас есть.
Или то, чего нет.
«Это просто такой язык…»
Это просто такой язык
позабытый
или просто такой возок,
понабитый
чем ни попадя, на глазок:
набивали спеша, в слезах,
говорили терпи, казак…
и работай!
И поехал себе возок
по дорогам,
за зигзагом чертил зигзаг —
и оврагам
раздавал своё барахло,
сокрушался, что всё прошло,