Притоптывая, мы торопливо натягивали сапоги, потом «доили» огромные медные умывальники, отфыркивались под струями холодной воды и окончательно приходили в себя.
После завтрака — чая с черным хлебом — старослужащие уходили в различные наряды, караулы, на работы. У нас, молодых, начинались занятия. То в одном, то в другом конце широкого коридора звучали разноголосые команды:
— Р-р-ряды сдвой!
— Пр-равое плечо вперед, марш!
— Тверже ногу!
— Ать-два, ать-два, ать-два…
Новички старательно грохали тяжеленными сапогами по полу. Он прогибался и трещал.
Из первого взвода доносилось:
— К но-ге! На пле-е-чо!
Там разучивали артикулы с винтовкой.
В полдень шли в столовую есть щи и кашу. Потом на час казарма замирала — отдыхали. После «мертвого часа» опять шли на строевую подготовку. Затем упражнялись в словесности. Это было самое нудное: в наши головы вколачивалась история полка, начиная с петровских времен. Мы заучивали наизусть состав царской семьи. Каждый должен был уметь отвечать без запинки на вопрос: «Кто твое непосредственное начальство?» Отвечать полностью, с соблюдением субординации.
Были занятия и «по политике». Нам давали представление о «врагах внешних и внутренних». Разъяснив суть вопроса, унтер-офицер интересовался, кто как его понял. Чаще всего он подходил к рядовому Прокофию Малыку. Тот был уроженцем Харьковской губернии, совершенно неграмотный и плохо говорил по-русски. Он не всегда сразу понимал, что от него хотят. А унтер был рад случаю покуражиться над парнем:
— Ну, что шары выкатил? Я тебе сказал: внутренние враги есть студенты-бунтовщики.
— Так точно. Внутренние враги есть скубенты-будочники.
— Не скубенты, а студенты. Не будочники, а бунтовщики.
Малык не мог правильно выговорить слово «бунтовщики». Унтер сердился:
— Дубовая твоя голова! Что должен сделать солдат, когда узнает о бунтовщиках?
— Доложить.
— Кому?
— Отделенному або господину взводному.
— Так. А как ты будешь действовать в случае смуты?
— По тревоге бежать…
— Куда?
— К бун-тов-щи-кам, — с трудом, но на этот раз правильно выговорил Прокофий.
— Дурак! Слушай. Все слушайте. Если возникнет опасность для государства Российского и его величества государя императора и членов его императорского величества семьи, солдат-преображенец обязан немедленно, по команде своего начальства в полном боевом снаряжении выступить на их защиту.
Для унтер-офицеров Малык стал чем-то вроде козла отпущения. Они часто потешались над ним, а порой просто издевались.
Однажды Малыка заставили сунуть голову в холодный камин и кричать в дымоход: «Городовой, служба не везет! Помоги!»
Койка Малыка была рядом с моей. Как-то после команды на сон Прокофий долго лежал, уткнувшись в подушку, а потом повернулся ко мне и шепотом спросил:
— Не спишь? Скажи, почему они надо мной измываются?
Что я мог ему ответить на это? Посоветовал стараться, не давать повода для насмешек. Начал обучать его грамоте.
Унтеры цеплялись не к одному Малыку. Грубое обращение с солдатами, оскорбление их человеческого достоинства было делом обычным. Помню, как кто-то из унтеров вдруг вздумал проверить у нас чистоту портянок. Он скомандовал:
— Садись на пол, снимай сапоги!
У Мельникова портянки оказались в пятнах от мази, проникшей через кожу сапог. Унтер-офицер распорядился:
— Садись на прыжки, бери свои тряпки в зубы и — шагом марш!
Мельников выполнил приказание. «Гусиным» шагом он прошел длинный коридор из конца в конец. Некоторые из наблюдавших эту картину смеялись. Но большинство угрюмо молчали.
Первогодков в полку оскорбительно называли «серыми». Вечерами, когда выдавались свободные минуты, мы часто собирались отдельно от старослужащих и сетовали на свою долю, пели грустные песни.
Три месяца нас усиленно обучали строевым приемам и словесности. В марте устроили смотр-экзамен. После этого определили, кого куда. Меня назначили писарем 2-й роты.
Канцелярия размещалась тут же в казарме, за аркой. Два стола, книжный шкаф, несколько стульев — вот и вся ее обстановка. В мои обязанности входило вести всю переписку, составлять заявки и отчетные ведомости, связанные с обеспечением подразделения провиантом, вещевым и денежным довольствием, выдавать по распоряжению офицеров увольнительные и отпускные удостоверения, писать под диктовку доклады, рапорты.
Писарь пользовался некоторыми привилегиями. Он мог не вставать утром вместе со всеми по сигналу побудки, с ведома фельдфебеля отлучаться из казармы. Но в летних лагерях обязан был ходить на строевые занятия, стрельбы, участвовать в маневрах.
В моем ведении находилась небольшая ротная библиотека, состоявшая из книг и брошюр патриотического содержания. Имелись в ней также и некоторые произведения классиков русской литературы.
В силу своего нового положения мне приходилось теперь часто бывать вместе с командиром — капитаном Мансуровым. Это дало возможность получше узнать его. Он являлся крупным помещиком. Корни родословной Мансуровых уходили к татарские князьям. Отец капитана был членом Государственного совета. Весной 1906 года при открытии Первой Государственной Думы он удостоился высшей чести: стоял у царского трона и держал в руках символические регалии самодержца — скипетр и державу.
По своим политическим убеждениям молодой Мансуров был до мозга костей монархистом, он всеми фибрами души ненавидел революционеров.
— Это психически ненормальные люди, — говорил он о них.
По характеру капитан был выдержанным и довольно культурным офицером. Очень хорошо разбирался в психологии солдат, в их настроениях, умел завоевать симпатии подчиненных. На личные средства он приобретал для гвардейцев бытовые принадлежности, пополнял библиотеку книгами, конечно верноподданнического содержания. В беседах не навязчиво и прямолинейно, а исподволь, тактично проводил нужные ему взгляды.
Не очень высокий, сухопарый, с бросающейся в глаза лысиной, Мансуров отличался крепким здоровьем, подвижностью, был легок на ногу. На тактических занятиях он лихо водил гвардейцев в атаку и, казалось, не знал устали.
Не допускаю, чтобы у Мансурова было к рядовым какое-то доброе расположение. Однако, когда мы выступили в Петергофе с революционными требованиями, он с удивившей меня порядочностью отнесся к «преступникам», «опозорившим» своим выступлением Преображенский полк и сломавшим карьеру служившим в нем офицерам. В письменных показаниях следователю генералу Томашевичу Мансуров дал нам объективные характеристики.
Но это я уже забежал несколько вперед.
А пока преображенцы продолжали исправно заниматься шагистикой, ходить в наряды.
Над российской столицей тем временем собирались тучи. Надвигалась революционная гроза. Ее приближение ощущалось и у нас.
В казармы проникали слухи о забастовках рабочих, крестьянских волнениях и студенческих сходках. В Петербурге усилили караульную службу.
Преображенцы стояли на постах в различных государственных учреждениях, во дворцах великих князей и знатных сановников. Охраняли государственный банк, казначейство, департамент полиции, несли караул у главнокомандующего, в Мраморном дворце и во многих других местах.
Сменившись с поста, солдат едва успевал отдохнуть, как его опять куда-нибудь посылали. Всех нас держали в постоянном напряжении.
Особенно усиленные наряды под командой офицеров высылались в Зимний дворец. Гвардейцы располагались на подходах к нему, внутри — на лестницах, в коридорах, у покоев, кабинетов. За «усердную службу» во дворце каждый раз выдавалось по двадцать копеек. Сумма эта равнялась примерно дневной оплате работницы «на своих харчах». Подачка преследовала цель — повысить радение служивых.
С наступлением теплых дней вся гвардия обычно уходила из Петербурга в лагеря. Наши казармы на Миллионной занимали армейские части. Исключением не стал и 1905 год. Пешим порядком, с песнями направились мы в Красное Село, расположенное километрах в двадцати пяти от столицы. Разместились в палатках, по десять человек в каждой.
Наша 2-я рота была «прописана» на передней линейке, за нами — первая. Это было, вероятно, привилегией для подразделения «его величества», чтобы меньше отвлекать его на уборку.
В тыловой части находились кухни — столовые, канцелярии. Чуть поодаль — офицерские бараки. Командиру полка полагался домик. Тут же возвышалось благоустроенное двухэтажное здание офицерского собрания. В нем командиры питались и проводили свободное время.
С первых же дней лагерной жизни начались усиленные занятия. Строевая подготовка сменялась огневой, огневая — тактическими учениями… Всюду мы ходили обязательно с ранцами.
Утром мы поднимались в шесть часов, одевались, умывались, приводили в порядок территорию. Затем пили чай с хлебом и в восемь отправлялись в поле. Возвращались оттуда к двенадцати. Обедали, час отдыхали и снова шли постигать солдатскую науку.
С пяти часов вечера занимались разными хозяйственными работами. С девяти до десяти — свободный час. Завершался день вечерней поверкой и молитвой. Последней командой была:
— Накройсь!
А на следующее утро все повторялось.
Легче всего мы чувствовали себя на стрельбах. Проводились они за лагерем, сразу после завтрака. Вел туда нас обычно фельдфебель. Чуть позже появлялись командир роты капитан Мансуров и младший офицер подпоручик Есаулов. До их прихода я подготавливал список личного состава и устраивался за походным столиком. В мою обязанность входило отмечать попадания в мишень.
Офицеры располагались в небольшой палатке, откуда и следили за ходом занятий.
Тем, кто в хорошую погоду поражал мишень без промаха, а в плохую — из пяти пуль посылал в цель четыре, Мансуров раздавал по фунту ситного, который покупал за свой счет.
За это на другой день одаренные капитаном стрелки должны были из строя сказать ему:
— Покорнейше благодарим, ваше высокоблагородие!