зачерствело.
«Как женщина – пуста библиотека…»
Как женщина – пуста библиотека,
исчадие Днепровского района,
а выйдешь в сад и встретишь человека,
тоскующего в позе эмбриона.
Он стар, небрит, он нынче много выпил,
хмельные слезы слизывают слизни,
его лицо – багровое, как вымпел,
как подлость этой жизни, этой жизни.
Сожженных книг врачующее слово,
бессмертье с переметною сумою,
и мой сурок мне говорит сурово:
не я с тобой, а это ты – со мною.
Херсонская разграбленная область,
трещат полей арбузные поленья,
и человек уверовал, что подлость —
сильней и милосерднее спасенья.
«Первый бомж подарил мне божью коровку…»
Первый бомж подарил мне божью коровку,
а второй завернул хитро:
выводи себя, как выводят татуировку,
третий сплюнул и шмыг в метро.
Я ее кормил шаурмой из вальса,
за окном светился мурал,
улететь на небо тренировался —
кубик Калашникова собирал.
Ох, не мудрено потерять сноровку
в дебрях страшного ремесла,
я б возненавидел божию коровку,
но она – ползла.
«Если б было у меня много денег…»
Если б было у меня много денег,
чтоб сходить с тобой с ума понарошку,
я бы выбросил в окно старый веник,
целовал бы я кота на дорожку.
Словно конник, оседлав подоконник,
я сидел бы и смотрел в подстаканник,
выбирал бы: или джин, или тоник,
а на закусь: лишь чак-чак да паланик.
Собирал бы я каменья пращою,
будто ангелов чертовски опавших,
я кричал бы из окна: всех прощаю,
от моей большой любви пострадавших.
Если б, если б – помечтать – не работа,
позвонил бы, но лишен подзарядки,
старый веник, если встретишь кого-то,
передай, что я в порядке, в порядке.
«Деревья в очередь на жилье…»
Деревья в очередь на жилье
стоят, раскручены, как улитки,
снег предлагает термобелье,
не замечая сосулек скидки.
Ну что же ты, лежишь, как бревно,
овальное на квадратных метрах,
в кровати с видом на Люблино,
одна в одних полосатых гетрах.
Под стать японским городовым,
подобно Сухову-Гюльчатаю:
по черным кольцам, по годовым
и обручальным тебя читаю.
«Повторов, ты в единственном числе…»
Повторов, ты в единственном числе
непохмеленный, въехал на осле —
через пустыню – в Яффские ворота,
как золото с мечтой о санузле —
на бороде твоей сияла рвота.
И мы вошли толпою за тобой,
вставал закат с прокушенной губой,
в часах песочных – середина мая,
о, как мы долго верили в запой,
твои тылы надежно охраняя.
На горизонте лопнула печать,
нас были тьмы, теперь осталось пять:
я, снова я, разъевшийся, как боров,
прошу, не умоляй тебя распять,
мой переводчик, старый друг Повторов.
И эту страсть, враждебную уму,
не избежать, Повторов, никому,
смотри, как перевернута страница,
и холм стихотворения в дыму,
и крест на нем – двоится и троится.
«В шапочке из фольги и в трениках из фольги…»
(бывший диктатор)
В шапочке из фольги и в трениках из фольги —
я выхожу на веранду, включив прослушку:
чую – зашевелились мои враги,
треба подзарядить лучевую пушку.
Утро прекрасно, опять не видать ни зги —
можно курить, но где-то посеял спички,
…альфа-лучи воздействуют – на мозги,
бета и гамма – на сердце и на яички.
Чуть серебрясь, фольга отгоняет страх,
жаль, что мой гардероб одного покроя,
вспомнилась библия – тот боевик в стихах,
где безымянный автор убил героя
и воскресил, а затем – обнулил мечты;
Что там на завтрак: младенцы, скворцы, улитки
и на айпаде избранные хиты —
сборник допросов, переходящих в пытки?
Если на завтрак нынче: сдобные палачи,
нежные вертухаи, смаженные на славу —
значит, меня настигли вражеские лучи,
сделаю из фольги новую балаклаву.
Значит, пора исчезнуть во сне, в Крыму:
ангел-эвакуатор, бледный, как будто смалец —
вдруг показал мне фак и я отстрелил ему
первую рифму – палец.
2010
«Что-то худое на полном ходу…»
Что-то худое на полном ходу —
выпало и покатилось по насыпи,
наш проводник прошептал: «Ни хрена себе…»,
что-то худое имея в виду.
Уманский поезд, набитый раввинами,
там, где добро и грядущее зло —
будто вагоны – сцепились вагинами,
цадик сказал: «Пронесло…»
Чай в подстаканнике, ночь с папиросами,
музыка из Сан-Тропе,
тени от веток стучались вопросами —
в пыльные окна купе.
Лишь страховому препятствуя полису,
с верой в родное зверье,
что-то худое – оврагом и по лесу —
бродит, как счастье мое.
«Раскололся август – грецкий орех…»
Раскололся август – грецкий орех,
наш двойной агент, да не выдал всех:
я тогда в бакалее служил связным —
между вино-водочным и мясным.
Там, в подвале, на золотом крюке
царский окорок, спрятанный в окороке,
бескорыстной любви надувная змея
и нацистская конспирология-я.
Всем заведовал бывший расстрига-дьяк,
он любил мочой разбавлять шмурдяк,
из отпетых шлюх и морских послов
он варил уху, презирая плов.
Вечер всплыл, утопленника мертвей,
я смотрел на небо сквозь сеть ветвей:
словно яд, зашитый под воротник —
растекалось солнце: «Прощай, связник…»,
И слетались ангелы к маяку —
как на ленту липкую, на строку,
как шарпеи, в складках сошлись холмы —
скорость света меняя на скорость тьмы.
Ассасин
Беспощадный шейх Хассан ибн Саббах
до сих пор обитает в иранских горах,
разводит сумчатых сторожевых собак,
эта порода называется – кенгурах.
Что Хассан в собачьих сумках хранит —
знает только его слуга-шиит:
всякий хлам, добро, которому не везло —
и оно опять превратилось в зло,
в человечий яд, в словесную оболочку,
вот и ты не поранься об эту строчку.
Ох, зело свиреп Хассан ибн Саббах,
у него, вместо пломб, в коренных зубах —
передатчики, и когда он выходит на связь,
все неверные – превращаются в грязь:
вот, уснул человек, а проснулся – ослиный жмых,
только русские остаются в живых.
Перед шейхом склонился приемный сын,
если верить ифритам Яндекса – ассасин,
дорогому искусству смерти обучен он:
для него убить – всё равно что – прошить iPhone.
Вновь клокочет кальян и витает сладкий дымок:
«Поезжай в Россию и всех прикончи, сынок…»
А уже по Москве разгулялся тревожный спам:
«Едет к нам ревизор, а затем пожалует к вам,
что за фамилия странная – Ассасин?
…а братве вначале послышалось – Отсоси!
Говорят, у него растут из-под верхней губы —
ассасиновики, грибы…»
Задник памяти пахнет отцовским ремнем:
и се конь будет блед и сидящий на нем
горбоносый прозектор, чьи мысли ясны:
от мошонки до горла распарывать сны.
Для гадания мало одной требухи,
запекается кровь, остаются стихи,
даже этот стишок обречен на успех,
будто он – ассасин и помилует всех.
2011
Аскания-Нова
Антилопа гну – амазонка в рогатом шлеме,
и полынь щекочет ее изогнутые сосцы,
вот заходит солнце, и тьма запеклась на клемме:
виноваты звезды – неопытные образцы.
Одинокое стадо тянется к водопою,
под копытами чавкает унавоженная тропа,
антилопа гну – не гнушается быть собою,
потому что она – свободна, она – глупа.
Сам себе – чужой, гадающий по стрекозам,
по лечебным травам, бурьяну да ковылю,
и грядущее, опрокинутым бензовозом,
надвигается, я тебя люблю.
Пусть моя слеза похожа на микросхему,
у которой память – вольером окружена:
по вольеру мечется страус, он ищет Эмму,
утверждая, что эта Эмма – его жена.
«Гойко Митич, хау тебе и немножко – лехау…»
Гойко Митич, хау тебе и немножко – лехау,
таки да, от всех, рожденных в печах Дахау,