Но я не мог понять одного: почему жители не сопротивляются? Здесь, прямо на площади, их никак не меньше пяти десятков. Они этих мразей легко задавят массой. Их же всего шестеро, если считать жреца. Встали, стряхнули оцепенение, разогнали страх и десятком злобных челюстей вцепились в горло каждому. Вырвали кадыки, перекусили сонные артерии, пустили кровь, разорвали на куски. Ведь их детей прямо на глазах кидают в клетку. Как они могут бездействовать? Как могут оставаться такими пассивными?
— Ну же! — пылко прошептал я. — Вас же много! Накиньтесь на них! Разорвите на части! Почему вы сидите?
Несколько секунд я не мог дать ответ на свой же вопрос. Я не мог понять этих коленопреклонённых людей. Только когда священник в мокрой мантии склонился над пухлой женщиной, успокаивающе погладил по спине, что-то прошептал и помахал перед носом кадилом, я всё понял. А когда она, впустив дым в лёгкие, разрыдалась и обняла ноги мерзавца, безудержная ненависть охватила меня целиком. Я понял, что эта тварь в мантии ещё хуже тех тварей, что носят кожаные доспехи. Эта тварь призывала жителей к смирению и просила не противиться злу насилием. Призывала принять волю божью. Призывала смиренно отдать своих детей тем выродкам, которых интересовало лишь золото.
И когда несчастная женщина указала рукой на дальнюю хату и что-то прошептала, я перестал себя контролировать. До меня дошло, что эти люди обречены. Что им просто неоткуда брать силы для сопротивления.
Но эти силы были у меня.
Я до скрипа сжал зубы. Торопливо сбросил рюкзак с плеч и прикинул как буду действовать. Пока я знал лишь одно — я порублю этих мразей на куски! Убью всех до единого! Никого не пощажу! Никого не оставлю в живых! Второй раз в своей жизни я так безумно желал чьей-то смерти. И я был не намерен сопротивляться этому желанию. Я хотел, чтобы ярость захлестнула меня целиком.
Но мне предстояло быстро решить один вопрос — вопрос численного превосходства. Тварей шестеро, а я один. Ладно, пусть выродка в мантии можно не считать за бойца, но остальные выродки весьма опасны. Особенно хмурый здоровяк, гладивший лошадей у забора. И тот, который ими руководит. Тот, у которого на кожанке металлические пластины. Но и с ними можно справиться. Справиться с помощью щита. Укрыться от возможных атак и атаковать самому. Но сначала надо постараться уравнять численность. Пристрелить двух весёлых наркоманов, которые продолжают издеваться над жителями. С такого расстояния даже под ливнем я, наверное, смогу пустить точную стрелу. Но лучше, конечно же, подобраться ближе.
Я поднял лук, три стрелы зажал в зубах, а одну наложил на тетиву. Было не особо удобно, но меня это совершенно не волновало. На карачках я обогнул дерево и прижался к стене ближайшей избы. Медленно передвигаясь в промокших кроссовках, прошёл чуть дальше, воткнул стрелы в землю прямо у ног и выглянул из-за угла. Священник вернулся к покорной пастве и продолжил свою паскудную работу. Двое стояли по бокам от него, один всё так же держал под уздцы запряжённых в повозку лошадей, а здоровяк прислонился к забору и равнодушно наблюдал за разворачивающимся спектаклем. Видимо, такое понятие как сострадание ему было чуждо… И только главный пропал с моих радаров. Я слышал торопливые хлюпающие звуки и понял, что времени мало — он спешил туда, куда рукой указывала бедная женщина. Спешил найти оставшихся детей.
— Ну ладно, твари, — сквозь зажатые зубы, прошипел я. — Сейчас вы увидите настоящего Божьего наместника…
Я опять выглянул из-за угла и вздрогнул от неожиданности, когда мой взгляд встретился со взглядом женщины, тихо стонавшей в грязной луже. Это у неё из рук здоровяк вырвал ребёнка и добавил с ноги, чтобы не рыпалась. Сейчас она обречённо смотрела мне в глаза, корчилась и едва дышала. По испачканному грязью лицу текли слёзы, а брови скорбно изгибались. Она не отводила от меня взгляда и я — изнеженный хорошим достатком футболист из другого мира — впервые в жизни, наверное, испытал настолько лютую ненависть. Я видел в её взгляде мольбу, видел последнюю надежду. И я был уверен, что убью каждую тварь, до которой дотянутся руки. Те, кому совесть позволяет совершать подобное, не заслуживают жизни!
Я сделал глубокий вдох, останавливая потоки адреналина, которые чересчур уж резво проносились по моим венам. Оттянул тетиву до самого уха и вновь выглянул из-за угла. Взглядом выделил мерзавца слева, прищурился и пустил стрелу. Она ещё летела, точно направляясь в глупо улыбающуюся рожу, а я уже накладывал следующую. Когда раздался глухой удар и короткий предсмертный вскрик, я опять спустил тетиву. Второе тело упало так же как и первое — навзничь прямо в грязное месиво. Но у этого тела стрела торчала в груди, а не в горле.
Практически ополовинив вражеские силы за пару секунд, я не стал почивать на лаврах. Из груди испуганных и растерянных жителей вырвался удивлённый вскрик. Здоровяк вскочил на ноги, а любитель лошадей замер с открытым ртом. Ну а я решил не терять времени. Третья стрела меня подвела и пролетела над удивлённой седовласой головой. А четвёртая вонзилась в мощную ляжку, практически у самого паха. Здоровяк заорал таким голосом, что легко перекрыл бабий визг вкупе с детским плачем. Казалось, деревня загомонила в едином порыве.
Но меня звуковое сопровождение совершенно не волновало. Я хотел лишь одного — убивать!
Я отбросил в сторону лук, отточенным движением активировал и щит, и клинки. Поставил энергетическую стену вертикально на уровне подбородка и попёр вперёд, как самоходка. Перепрыгнул через лежавшую в луже женщину и… невероятно дружный вопль более пятидесяти глоток, казалось, разорвал хмурые небеса. Жители деревни падали на землю, месили руками грязь, ныряли лицом в дождевую воду и торопливо отползали, чтобы как можно быстрее уйти с моего пути. Священник выпучил глаза и замер на долю секунды. А затем рухнул на колени, воздел над головой руки, тряс ими и шептал что-то непонятное.
Но я не стал к нему прислушиваться. Я спешил прикончить самых опасных врагов. Пробив борозду в визжащих жителях, я подбежал к валявшемуся у забора здоровяку и рассмотрел испуганную бородатую рожу. Безжалостно повёл щитом, разрубая эту рожу пополам, и машинально утёрся от брызнувшего во все стороны кровавого месива. Подскочил к седовласому, увидел карие глаза, полные непередаваемого ужаса, и учуял подозрительный запах. Хоть дождь лил не переставая и вся одежда намокла, я не только учуял, но и заметил, что тот обмочился. И он так и не потянулся за мечом, который прятался в ножнах. Так и стоял словно парализованный всю следующую секунду. А когда это время подошло к концу, рухнул после удара клинками. Я пронзил его сердце, не испытывая ни малейших сомнений.
Рядом в клетке визжали и бились в истерике дети, кидая на меня испуганные взгляды. Я хотел было сказать им, что всё в порядке, что я их друг. Но не успел. Мужик в кожаных доспехах со стальными пластинами на груди увидел меня раньше. Он испуганно воскликнул и резко выпустил из рук троих маленьких детишек, которых кулём тащил по мокрой земле. Я резко обернулся и выставил перед собой щит, от которого во все стороны шёл пар.
— А ну ко мне, падаль! — как Зевс-громовержец, заорал я.
Но тот не собирался выполнять моих указаний. Перестав быть таким грозным, каким был с бедными деревенскими жителями, он взвизгнул и пустился наутёк. Не стал оскорблять в ответ. Не стал извлекать меч из ножен, чтобы сразиться как мужчина с мужчиной. Не стал прорываться к лошадям, чтобы вскочить в седло и ускакать. Он просто побежал.
Но он даже не подозревал с кем имеет дело. В салки я играл с самого детства и всегда выходил победителем. А став профессиональным спортсменом, бегал куда быстрее, чем простой обычный человек.
Я резво сорвался с места и пустился в погоню. Перемахнул через забор и едва не подскользнулся на грязной дороге. Мужик бежал прямо, нелепо размахивал руками и постоянно орал, призывая Фласэза стать его спасителем. Добавлял что-то типа: «Пощады!», но не останавливался, в надежде на пощаду, оглядывался и бежал дальше. «Адидасовские» кроссовки, перешитые в влагостойкие сапоги, не подвели меня. Я нагонял мерзавца, и, в итоге, тот решил сменить направление. Увидел, что я догоняю, взял левее и, помогая себе руками, начал взбираться вверх по склону, чтобы попытаться скрыться в лесу. Но подскользнулся на скользкой земле, упал и кубарем покатился вниз. Вновь оказавшись на дороге, он увидел, что я приближаюсь, выхватил меч из ножен и попытался подняться.
— Не надо! Не делай этого! — закричал он.
— Мразь! — в бешенстве я ударил щитом наотмашь, пополам разрезав выставленный для защиты меч. Раскалённые капли попали мужику на грудь. Он закричал диким голосом, упал на пузо и завертелся на земле, пытаясь остудить расплавленный металл. Я подскочил и вонзил энергетические клинки прямо в затылок. Волосы задымились, своим смрадом вызвав у меня рвотные позывы. Череп треснул с мерзким звуком. Мужик забился в агонии и через несколько секунд затих.
Я стоял над ним и смотрел на безжизненное тело. Но ярость не исчезала. Она всё ещё бушевала во мне. Я помнил, что ещё не разобрался с самой главной тварью. И это был отнюдь не этот подонок.
Я бросил быстрый взгляд вдаль и увидел сквозь мутную стену ливня крепостные башни того самого далёкого города, что видел во сне. Мне удалось даже рассмотреть какое-то движение на грязной дороге впереди. Как будто плотно сбитый конный отряд торопится ко мне.
Я встряхнул головой, пытаясь разогнать водяной мираж, развернулся и побежал обратно в деревню.
Там гомон не утихал. Жители не расходились по домам и не искали место, где можно спрятаться. Они жались к земле, жались друг к другу в поисках спасения, обнимались и тихо переговаривались. Я смотрел на этих бедолаг, сталкивался взглядом с каждым, видел суеверный ужас в глазах, и ярость начала понемногу отступать. Я осознал, что перепугал всех и каждого.
Затем подошёл к промокшему насквозь священнику, подол мантии которого измазался в грязи, и одарил грозным взглядом. Он прятал глаза, сжимал руки, умоляюще выставлял их перед собой и шептал: