Павел Сергеевич КомарницкийНайдёныш
В память о А и Б Стругацких и их замечательном творении «Малыш»
Пролог
Солнечный свет с трудом пробивался сквозь окошко, не мытое невесть сколько и вдобавок заклеенное крест-накрест широкими полосами газеты, посаженными на клейстер, побуревший от времени. Там, снаружи, солнце ликовало, щедро даря миру потоки золотых лучей. Но это там… на воле…
Вот уже и апрель. Конец зиме. А войне ни конца, ни края не видно.
— Пиииить…
Иван Еремеев вздохнул, нашарил кружку, стоявшую у изголовья. Зачерпнув из бака стоялой, муторной на вкус воды, поднёс к губам бредящего. Вздрогнув, тот принялся жадно глотать. Худой, как скелет… Доходит товарищ, похоже. Оно и немудрено. Это вот ему, сержанту Еремееву, отчасти свезло… на какое-то время, да. Отсюда, из лагерного тифозного «блока», в рабочий барак возвращаются в виде исключения. А как правило, дорожка прямая в противотанковый ров, аккурат за «колючкой».
— Ещё?
— Нет… спасибо…
Иван со стуком поставил на место пустую кружку.
— Ты… кто?
Еремеев хмыкнул.
— Да примерно как и ты, браток. Никто. Номер вот… — он ткнул пальцем в нашитую на груди полоску ткани, на которой несмываемой чёрной краской был намалёван номер.
— Не… так… Не номер… я… Кулик… Леонид Алексеевич… боец ополчения… ефрейтор Московской дивизии имени Ленина…
Иван вновь хмыкнул.
— Ну, коли так, Иван Иваныч я. Еремеев фамилие. Сержант сто двадцать седьмой отдельной стрелковой бригады Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Был то есть.
— Иван Иваныч… надо же… как тот… совпадение какое…
— Да вроде бы не сильно редкое имечко для России, — неловко пошутил солдат.
Собеседник трудно сглотнул.
— На воздух… бы…
— Дуришь, братка.
Горячечный затих, успокоился. Ну вот и ладно, вот и хорошо. В концлагере оно самое милое дело — уснуть да и не проснуться. Право, не самая дурная судьба.
Тифозный «блок» был наполнен вонью, стонами и горячечным бормотанием. Сосед на нарах сверху затих уже давненько и лежал прямой, как палка. Однако кликать санитаров прямо сейчас не стоит, право. Себе же хужее выйдет, ага… Пайку-то на покойника враз срежут, а так лишний кусок эрзац-брота…
— Иван…
— Ну?
Доходяга открыл веки. Глаза были не мутные, что характерно. Вполне даже ясные были глаза.
— Ты… давно здесь?
— Здесь, это где?
— В бараке… в лагере.
— Два разных вопроса, браток. В блоке этом тифозном третью неделю. А в лагере… в лагере, почитай, с осени. Под Рузой попал.
Еремеев помолчал.
— Винтовочка у меня была СВТ. Самозарядка, доложу тебе, она вещь нежная, это летом на стрельбище куда как хороша… А вот когда грязь кругом липнет, тут на неё надёжи особой не питай.
Бывший сержант вздохнул, как кашалот.
— Да хоть бы одну «лимонку» мне тогда сберечь… Хрен бы они меня тут видали, браток.
— Жар… спадает у меня… похоже… — больной вновь сглотнул.
Иван лишь чуть покачал головой. А чего тут говорить? Одно дело, ежели через две недели лихоманка тебя отпустит, истрепав всего, как мочало. И совсем иное, когда на четвёртый день. Значит, всё…
— Ты вот что, Иван… — доходяга с трудом переменил позу. — Одну историю я тебе хочу рассказать… пока могу говорить внятно.
Еремеев вновь лишь качнул головой. Разве возразишь? Последнее слово перед кончиной, оно, почитай, закон. Вон попы для этого дела даже исповедь придумали.
— Сказывай, браток. Слушаю я внимательно.
Больной помолчал чуток. Верно, прикидывал, как лучше начать…
— Началось это в тысяча девятьсот восьмом году…
Preludia
— Симпатичная планетка, правда?
— Нуу… издали они все симпатичные. Воды, по-моему, тут чересчур.
— Да, воды многовато… А это что? Ого! Да это никак полярные льды?!
— И не просто сезонные льды, а вековые ледниковые панцири. А ты говоришь — «симпатичная»…
— Не разглядела, каюсь. Беру свои слова обратно. Ужасная и противная планета.
Смех.
— А без крайностей никак? Не особо симпатичная, конечно, но и насчёт противной… Нормальная средняя планетка. Вон, гляди, сколько лесов.
— А это что? Вау! Это город! Это же типичный город!
— Типичный или нет, скоро узнаем. Вообще-то наличие таких громадных городов само по себе говорит о многом. Могу поспорить — здешние аборигены еле ползают.
— Смелый вывод.
— Строго по учебнику. Существам с хорошей динамикой мегаполисы ни к чему. Вот ты бы согласилась жить в таких условиях? Представь — кругом коробки, коробки, коробки… лабиринт ходов, как в гнезде жгуксов, и все вокруг кишат…
— Бррр!
— То-то. Города возникают от безвыходности. Когда, чтобы навестить ближайших родственников, нужно ползти-ползти-ползти, перебирая коротенькими ножками…
Смех.
— Сядем поближе? Вот сюда…
— Не дури. Схватим «неуд» за практику.
— А куда?
— Нууу… вот сюда, пожалуй. Самое сердце лесов. Смотри — ни одного огонька, ни теплового пятнышка.
— Тут что ли вообще никто не живёт?
— Не знаю… наверное. Во всяком случае, обычного уровня маскировки будет достаточно. Сядем тихонько, проведём экспресс-тесты, и домой. Не думаю, что нас тут ждут сногсшибательные открытия.
— А вдруг?
— Брось, брось… Студентам-практикантам приличные планетки не доверяют. Только такие вот дикие.
— Я бужу нашу радость?
— Погоди… ну зачем? Пусть поспит в гибернаторе. Она же голоднющая проснётся, а тут посадка.
— Ты жестокий и бессердечный, как скарбс. Неужели ты не соскучился по своей дочуре?
— Ужасно соскучился. Всё, я иду на посадку.
— После одного витка?
— А чего такого? Опасности нет никакой. Планетка абсолютно дикая. Всё прочее соберут зонды. Поехали!
Набор мелодичных звуков.
— Что за ерунда…
Резкий звук, вой сирены.
— В капсулу! Быстро!
— Аааа!..
Глава 1
— Давай-давай, не копайся! Во, глянь, солнце где уже, нам уж в дороге должно быть! Вам с Илюшкой волю дай, так до морковкиного заговенья токо порты одевать будете!
Иван Иваныч Полежаев, осанистый мужчина средних лет, с аккуратно подстриженной чёрной бородой, приличествующей купеческому сословию, был раздражён и зол. Ну в самом деле — намеревались ведь с вечера выйти в путь ещё перед рассветом, да уж три часа как день божий, а всё валандаются эти олухи! То у Станьки копыто сбилось, то у Ласточки сбруя лопнула… Ничего никому доверить нельзя, право, ежели хочешь дело сделать как надобно, так делай самолично!
— Чево зря ругаисся, хозяин! — тунгус Илюшка, а по рождению Орочиткан, очевидно, нимало не был смущён хозяйским гневом. — Моя-твоя сразу говори, не выйдет три ночь дорога туда ночевать, однако. Конь-лошадь токо заморишь, шибко гонишь… Четыре ночи тайга сё рамно сиди, однако! А то пять, да!
— Да вашему брату тайга дом родной, тебе хоть и месяц до Кежмы тащиться, горя с того никакого!
Иван Иваныч в сердцах одёрнул походную лопотину. Собственно, злился он больше всего на себя. Не сговорились с Парамоном Ильичём насчёт цены, а так бы милое дело — завезти на факторию весь товар ещё в мае, по большой-то воде, и сиди себе, в ус не дуй… Но, Бог свидетель, это же какая жадоба у человека, такую цену и называть-то вслух стыдно, а не то что на голубом глазу своему же торговому партнёру предлагать! Риск, мол… да какой тут такой уж особенный риск, по половодью-то! Паровичок у Парамона юркий, маленький, по большой воде пробежал бы легко… Потратился он, видите ли… нечего было на руль пьяного матроса ставить, так и на ремонт посудины тратиться б не пришлось!
Зато теперь вот приходится то и дело мотаться за товаром в Кежму. По вьючной-то тропе да все двести вёрст — много ли навозишь? Одна лошадь берёт на вьюки шесть пудов, лошадей под грузом дюжина всего… потом, после тайги лошадёнкам отдохнуть надобно… Короче, две ходки выйдет за июль, и более мечтать не след. Хорошо ещё, соль-сахар да железо с прошлого завоза лежат, и до весны следующего года хватит надёжно. Ну, патроны и чай, это как пойдёт, но и этого добра до глубокой осени точно достанет, а там по раннему зимнику, ежели нужда припрёт, можно добавить… Но вот с водкой полная беда. Это ж надо, сколько они её хлещут, тунгусишки, той водки. Ежели не пополнять запасец сейчас, то иссякнет ещё до рождества, и всё, каюк торговле. Сахара нету — стерпят, чая нету — и то стерпят, но ежели водки на фактории нет — всё, авгарат бикэл! Прощай, дорогой, стало быть. Ни чай-сахар, ни табак, ни патроны даже не спасут. Уйдут к другому купчине, хоть за сто вёрст с гаком, и пушнина вся туда уйдёт… Так что посудины со спиртом составляют львиную долю груза. Вот только не надо про монаршую монополию да казённую водку! Спирт-сырец и только так, а уж воды-то в любой речке сколько хочешь…
Не в силах более смотреть на бестолковую возню, купец повернулся и завернул в факторию. Тунгусы народишко такой — начни-ка их крыть по матушке, так и вовсе никуда не пойдут, пожалуй. Дикие люди, и тут уж ничего не поделать… терпеть только и остаётся, навроде как гнус в тайге…
В присутственной было прохладно, пахло хвоей — по углам были рассованы свежие сосновые лапки. За стойкой щёлкал счётами долговязый худой мужчина с бородкой клинышком.
— Ещё не вышли? — осведомился приказчик, не отрываясь от амбарной книги в засаленном чёрном переплёте.
— Э… — Полежаев досадливо махнул рукой. — Стихийное бедствие, а не возчики, однако.
Степан Савельич Голуб был ценным работником, не в пример тунгусам. Даром что политический ссыльный, революционер. Может, где-то там, в России, и вёл он беспощадную революционную борьбу с эксплуататорами трудящихся, однако здесь, в Сибири, бухгалтерские дела вёл справно. И стоил недорого, что тоже важно, да к тому же и не воровал… ну, по крайней мере, никакого заметного убытка хозяину не наносил. Золото, а не работник. Ежели б не задурили ему голову революционеры, так сроду бы не заполучить Полежаеву такого-то в эту дремучую глушь. Ну в самом деле, какой интеллигент сюда по своей воле поедет, из самого Санкт-Петербурга?