Словно в подтверждение сказанного, тропа расширилась, ещё сотня шагов, и открылся вид на строения. Жеребец под Полежаевым призывно заржал, с фактории ему ответила кобыла.
— Слава те господи! Добрались!
…
Верёвки и мешковина, сваленные в углу, являли собой разительный контраст с неземным дивом… как и вся обстановка избы, впрочем. Всё население фактории сгрудилось вокруг находки.
Небесная «жемчужина» лежала на полу, опираясь на плоское основание. От прежнего неистового сияния, виденного прошлой ночью, остались только какие-то неспешно мигающие огоньки да пробегающие в молочно-белой толще цепочки символов, никому неведомых.
— Вот, Варя…
— Ой… — Варвара Кузьминишна, вытянув шею и закусив губу, точно любопытная девчонка-малолетка, рассматривала сокровище. — Чего это, Ваня?
— Хы… кто бы знал… — хмыкнул Полежаев.
Помедлив, он подошёл вплотную. Осторожно тронул чудо-юдо пальцем, затем всей ладонью. Огоньки замигали чаще, поплясали и вернулись к прежнему медленному ритму.
— А ну-ка, Илюшка, попробуй ты! — оглянулся купец. — Ежели бог Огды к вам прибыл, так, может, это как раз твоему народцу и подарок.
Но и на приближение тунгуса диковина отреагировала аналогично. То же повторилось с Охченом и Голубом.
— Ладно… давай-ка баньку нам наладь, а там думать будем, чего делать, — вздохнул купчина.
В этот момент Варвара прикоснулась к находке. Результат вышел потрясающим. Диковина издала долгий мелодичный звук, огоньки заплясали как укушенные, и на поверхности «жемчужины» засветились отпечатки ладоней. Ну да, вот именно, натуральные отпечатки — как будто кто-то окунул ладошки в зелёную светящуюся краску да и приложил к чудо-юду.
Ойкнув ещё раз, женщина зачарованно потянулась к следам и медленно, будто во сне, положила руки поверх светящихся следов. Аккуратно, палец в палец.
Диковина издала новый мелодичный звук, символы побежали пуще прежнего, огоньки так и замельтешили.
— Варя… Варя, отойди от греха… — Полежаев попытался было оттащить супругу, мало ли чего, однако ноги словно приросли к полу. Все прочие присутствующие, судя по одеревенелым позам и лицам, испытывали сходные ощущения.
Опять мелодичный звук, и мутно-белая пелена вдруг протаяла, стала прозрачной.
— Ох ты, господи…
«Жемчужина» лопнула посередине, вдоль, края втянулись, словно вода. И вконец ошарашенным людям предстала картина — младенец, совершенно голенький, спящий на выстланном мягкой губкой ложе. Как колыбель, пронеслась в голове у Полежаева смятенная мысль… ба… да ведь и впрямь колыбель! И младенец в люльке… какой необычный разрез глаз… а так и нос, и губки вон розовые, и тёмные кудряшки отросли…… что-то тут не так… что не так?!
— Ой-ой-ой… — Варвара указала пальцем, и Иван Иваныч осознал наконец, что именно тут не так. Ибо ноги младенчика вместо ступней с пальчиками венчали маленькие аккуратные копытца, на длинных бабках — ну точь-в-точь как у жеребят.
Девочка — а судя по складке на лобке и отсутствию торчащих деталей, это была явно девочка — вдруг почмокала губками, распахнула глаза, обвела ими окружающих и заревела оглушительным рёвом, охватывающим, наверное, не менее трёх октав.
— Ну-ну-ну… — Варвара подхватила малышку, прижала к себе. — Ну что ты, маленькая… не плачь, никто тебя не обидит… ну-ну-ну…
Странно, но успокаивающее воркование подействовало. Малышка перестала орать, только всхлипывала по инерции, да обводила глазёнками собравшихся. И ещё прядала аккуратными ушками, совсем было человечьими, вот разве что заострёнными кверху.
— Она голодная… Ваня, она же голодная! — всполошилась женщина.
— Как… знаешь? — обрёл наконец дар речи Полежаев.
— По пузику, как же ещё!
Варвара Кузьминишна обвела всех строгим взором хозяйки.
— Так… мужики, все вон из избы! Выметайтесь, живо! Сейчас, моя маленькая… сейчас мы тебе молочка тёпленького… Иван, где у нас детские соски были? Ага, вижу… Да уйдёте ли вы уже наконец?!
…
Полежаев сидел на крыльце, бессмысленно таращась на закат, вновь горевший на западе — знатный закат, на полнеба… похоже, ненастье надвигается… даже гнус утих, не звенит, поди ж ты…
Ни одной связной мысли не находилось в голове. Только тонкий звон в ушах, и всё вертелись какие-то дурацкие обрывки. Вот так, значит… вот, значит, как…
Негромко бухнула дверь — совсем негромко, осторожно. Рядом на ступеньки опустилась Варвара Кузьминишна.
— Заснула…
Женщина показала бутылочку с надетой на горлышко соской. На дне плескалось совсем чуть-чуть молока.
— Четвертинку[1] почитай высосала наша Бяшка.
Иван Иваныч помолчал.
— Отчего ты зовёшь её Бяшкой?
— Ну… — Варвара не сразу нашлась с ответом. — Вот как-то пришло в голову, и всё. Копытца потому что… наверное.
— А вот Илюха утверждает, якобы она бог Огды.
И вновь они замолчали. Большое, как известно, видится на расстоянии. Только сейчас до людей начал доходить масштаб свершившегося.
— А может, и так… — Варвара поёжилась. — Дочка она, этого Огды. Сиротка.
Иван Иваныч изучающе смотрел на лицо жены.
— Ты думаешь… они погибли?
Пауза.
— А ты полагаешь, нет?
И вновь Полежаев не нашёл, что сказать. В самом деле, если подумать-то… шарахнуло так, что на десятки вёрст тайгу положило…
— Люлька-то, вишь, какая мудрёная, — заговорила Варвара. — Специальная, стало быть. Она и оборонила малышку от гибели… после того, как мать её наружу выкинула, из горящей колесницы небесной… ну, или чего там было-то…
Женщина поджала губы.
— По крайности, я бы на её месте поступила именно так.
Теперь Полежаев рассматривал лицо жены так внимательно, будто видел впервые. Вот оно… вот она тебе и разгадка. А ещё говорят, баба дура не потому, что дура, а потому, что баба. Всем бы таким дурам быть, так и умных не надобно. Баба истину сердцем чует.
— А не вредно ей… ну… молоко-то коровье? — ляпнул он первое, что взбрело на ум.
В глазах жены мелькнул испуг.
— Ну чего ты такое говоришь, Ваня… кому от свежего-то молока поплохеть может?
Она судорожно вздохнула.
— Я надеюсь, что всё обойдётся.
Полежаев осторожно обнял жену.
— Ладно… утро вечера мудренее. Пойду-ка я в баньку. Пропотели, изгваздались в дороге.
— Конечно иди, чего! Вон Илюшка с Охченом уже там, небось.
Из-за угла вывернулся долговязый Голуб.
— Варвара Кузьминишна, у тебя где-то мазь на медвежьем жире была вроде?
— Чего, обтёрся верхом-то? — Варвара встала.
— Да не… не то. Во, глянь, чего у меня со спиной.
Приказчик задрал рубаху. На спине, меж лопаток, багровело обширное расплывчатое пятно, едва розовое к краю, в середине же приобретшее цвет пролежня.
— Ни хрена себе… — пробормотал Полежаев.
— То-то и оно, — Голуб помолчал. — Не пойду-ка я в баню, пожалуй. Чего-то подташнивает меня. Отлежусь до завтра. Так ты мазь-то поищи, Варвара Кузьминишна.
Intermezzo
— Итак, корабль взорвался. Или есть иные мнения?
Пауза.
— Корабль действительно взорвался, Деус, но это не значит…
— Это значит, что два стажёра-планетога, выпущенные в рейс для заключительной дипломной работы, погибли. Что скажут спасатели?
— Гипер-маяк ни один не сработал. Служба не пропустила бы сигнал, можно не сомневаться.
— А маячки местного поиска? Электромагнитные диапазоны?
— Также ничего. Правда, спасательный гиперлёт прибыл не мгновенно, лишь спустя несколько местных суток… суток той планетки, имеется в виду. Однако местность, над которой корабль взорвался, практически необитаема. Трудно даже представить до какой степени, никакие наши заповедники даже в сравнение не идут. В любом случае версия, что аборигены смогли бы до нашего прибытия найти и отключить маяки, неправдоподобна.
Пауза.
— А как так получилось, что в экипаже оказался младенец?
Пауза.
— Это новорожденная девочка… Правила не запрещают брать на борт гиперлётов детей грудного возраста, нуждающихся в материнском молоке.
— Замечательно, — тон высокого руководства суров и бескомпромиссен. — Значит, в числе наказуемых обязаны оказаться и составители инструкции!
Пауза.
— Взрыв стандартного гиперлёта класса «зе»… я уже и не помню, когда последний раз случалось подобное ЧП? Если вообще случалось… Короче, дальнейшие разговоры с вами, коллеги, будут проводить уже следственные органы. Со мной, впрочем, тоже. Все свободны!
Глава 2
— Симпатичная планетка, правда?
— Нуу… издали они все симпатичные. Воды, по-моему, тут чересчур.
Странные голоса перекатывались, ворковали в голове. Ни одного знакомого слова, поди ж ты… вот только отчего-то Иван Иваныч всё понимал.
— Да, воды многовато… А это что? Ого! Да это никак полярные льды?!
— И не просто сезонные льды, а вековые ледниковые панцири. А ты говоришь — «симпатичная»…
— Не разглядела, каюсь. Беру свои слова обратно. Ужасная и противная планета.
Смех. Странный, переливчатый горловой смех, который человеку и воспроизвести-то невозможно.
— А без крайностей никак?
Полежаев проснулся, как от удара. В избе было жарко и душно — натопленная печь буквально источала тепло. За окошком полыхали мертвящим голубым светом молнии, гром перекатывался из края в край окоёма, и всё это покрывал неумолчный шум ночного дождя.
— Ну-ну-ну… не бойся ничего, маленькая… это просто гром гремит, дождик шумит… баю-баюшки-баю, колобка тебе даю…
Варвара, в одной сорочке, простоволосая, баюкала малышку, держа на руках. Возвращаться в колыбель найдёныш желанием не горела. Завернуть себя в пелёнки девочка также не дала, поднимая отчаянный рёв при малейшей попытке стеснить её свободу. А вот на руках, укрытая пуховым оренбургским платком, вела себя на удивление тихо.
— Баю-баюшки-баю, сидит котик на краю… ау-а… ау-а… спи, малышка, баю-бай, глазки крепко закрывай…