— Никак Охчен возвращается, — Иван Иваныч, отложив починяемую упряжь, встал. — С невестой, должно. Пойдём, встретим.
Кони настороженно прядали ушами, вступая на двор, словно чуяли — непросто тут, ой, как непросто… Охчен ехал впереди, на гнедом мохнатом жеребце якутской породы, за ним следовала совсем ещё молодая женщина, тунгуска, одетая по-походному — капор, сапожки-торбасы, распашной кафтан без лишних украшений и замшевый кожаный нагрудник. На лице молодайки, по-тунгусски невозмутимом, трудно было прочесть гамму эмоций, по всему, таки обуревавших девушку. Вертевшийся на крыше ветряк также, похоже, впечатлил гостью.
— Привет, Вана Ваныч! От, знакомься — Асикай, дочь Гугдауля. Моя жена теперь, однако.
— Привет тебе, дочь Гугдауля, — приветливо улыбнулся в бороду Полежаев, давно усвоивший, что по тунгусским обычаям называть малознакомого человека прямо по имени неприлично, всё равно как у русских «тыкать» — Проходите оба, будьте как дома.
Возникла небольшая суета — подошедший Илюшка переговаривался с сородичами, обменивались таёжными новостями, то-сё… Иван Иваныч с удовлетворением отметил, что понимает в разговоре если не всё, то суть. Всё-таки здорово продвинулся с того времени в изучении тунгусской речи. К беседе ненавязчиво подключилась подошедшая Варвара Кузьминишна, да и сам Полежаев удачно ввернул словцо-другое. Молодайка, по всему видать, оттаяла, заулыбалась, настороженность из глаз испарилась… почти.
Всё шло нормально, покуда гостью не препроводили в хозяйскую избу. Бяшка, срочно одетая Варварой в нарядную кофточку и короткие вельветовые штанишки — штаны, это огромная жертва и подвиг, между прочим — сидела на нетопленой печке и непринуждённо болтала длиннейшими ногами, увенчанными копытцами.
— Огды! — молодая тунгуска рухнула носом в пол… ну то есть пала ниц, как и положено при виде божества. — Оооо!
— Да, я такая, — без тени стеснения заявила девочка, соскакивая на пол — только копытца стукнули. — Это я ещё маленькая, а как вырасту — огого себе Огдища вам всем будет!
— Бяшка! — Варвара, не сдержавшись, всплеснула руками и захохотала.
И словно прорвало какую-то невидимую плотину. Смеялись все. Хохотал Иван Иваныч, вытирая слёзы, хохотала Варвара, сгибаясь от смеха, и лица тунгусов утратили всегдашнюю невозмутимость.
«Я смогу, папа. Не бойтесь никто. Я смогу»
…
— Вот… В ней меня и нашли…
Бяшка осторожно провела пальчиком по гладкому боку колыбели, в закрытом виде, как и обычно, имевшей вид огромной овальной жемчужины. При касании в глубине капсулы вспыхнули огоньки, заплясали, побежали огненные строчки неведомых символов. Молодая тунгуска с благоговением и восторгом рассматривала небесное чудо.
— Мама Варя говорит, меня моя мама… та мама… выбросила меня вот в этой колыбели, когда их небесная лодка загорелась. — девочка говорила сейчас по-тунгусски, размеренно и ровно, пусть и не слишком чисто. — Чтобы я не погибла. И я не погибла.
Бяша смотрела пристально, пронзительно, и Асикай казалось — под черепом бегают мурашки.
— И никто-никто не должен знать, что я здесь. Злые люди узнают, приедут… с оружием приедут сюда. Меня отберут у мамы Вари и папы Вани. Может, даже убьют… потому что ведь мама-папа меня не отдадут без бою. И Охчена тоже убьют. И Илюшку. Или посадят их в каменную тюрьму, холодную, где на окнах решётки. За сопротивление властям, вот.
Молодая женщина нервно сглотнула.
— А меня увезут, как пойманного зверька. И чужие, холодные люди будут меня изучать, как интересного редкого зверька. Разденут голую, будут иголками колоть… Мама Варя так говорит. И папа тоже. И я им верю.
Неземная девочка смотрела земной женщине прямо в глаза.
— А тебе верить можно?
Асикай вновь сглотнула.
— Не выдам. Никому и ни за что. Скорей умру.
— А как наедет в гости твоя родня?
Молодая женщина подумала.
— Брат умер прошлы год. От водка умер, замёрз. Маленьки Булбичок-сестра тоже умирай, от оспа. Отец… отец не поедет, нет. Далеко… А коли сестра Амардак…
Пауза.
— А старши сестра моя будет поссорись. Нарочно, да. Так надо.
…
— Ма, смотри у меня уже сколько! У тебя и Асикай и то столько нету!
Бяшка горделиво демонстрировала кузовок, до половины наполненный ягодами черники. Рожица огненной богини Огды была перемазана черничным соком и выглядела преуморительно.
— Ну молодец, молодец! — рассмеялась Варвара. — Продолжаем!
Август подходил к концу, однако погода держалась исключительно ясная и тёплая — нечастое явление для Тунгуски на излёте лета. Черника в этом году уродилась на славу, так что женское население крохотной деревушки торопилось сделать запасы на зиму, предоставив все прочие хозяйственные дела, за исключением разве что дойки коров, населению мужскому.
— Моя сё никак не пойми, — молодая тунгуска обирала спелую ягоду споро и умело, не раздавливая ни ягодки, — почему твоя гнус совсем-совсем не кусай?
— Я невкусная, — пояснила грозная богиня, между делом поедая букетики черники прямо с листьями. — Я ещё когда совсем-совсем маленькая была, меня уже всякий гнус боялся. Потому что богиня, ага.
Женщины дружно рассмеялись.
Действительно, водилась за Бяшкой такая удивительная особенность — надоедливый гнус, способный иной раз даже привычных ко всему тунгусских лошадок, заросших густейшей шерстью по глаза довести до исступления, нежную голую кожу звёздной пришелицы будто не замечал вовсе. И только раз Варвара увидала, как отчаянный комар решился на дерзкий проступок против богини Огды. Сел, примерился было укусить… и отвалился, будто паром ошпаренный. Видимо, кожа девочки таила в себе какой-то секрет, смертоносный для насекомых.
— Ай! Как сыро тут… — Бяша вызволила копытце, увязшее во влажном грунте.
— Трудно тебе ягоды бери, — посочувствовала Асикай, работая неустанно, словно машина.
— Это правда, — вздохнула Бяшка. Действительно, трудиться на корточках девочке было явно неловко, длиннейшие ноги сложились в три погибели, да и копытца здорово уступали по площади опоры человечьим сапогам. Однако отставать от старших она явно не намеревалась. Кузовок должен быть наполнен доверху! Точка.
Утробное ворчание и треск валежника раздались слева. Варвара обернулась — из урёмы неспешно выбирался здоровенный медведище. Пришлый, новое место ищет, мелькнула лихорадочная мысль… прежнего хозяина здешних мест ещё о прошлом годе Охчен застрелил…
Завидев трёх женщин, медведь замер на пару секунд, оценивая расклад сил — вдруг у этих противных и вездесущих двуногих при себе ружьё? Ружья, однако, косолапый не увидел, и враз осмелел — встал на задние лапы, во весь рост, и оглушительно заревел, разевая для пущего устрашения огромную пасть. Варвара судорожно нащупала за поясом рукоять тяжёлого «кольта» калибра сорок пять, не так давно купленного по случаю, без которого супруг строго наказал не отлучаться от заимки даже на сто шагов, дрожащими пальцами взвела курок… да что против такого зверюги несчастный «кольт»?! Тут из трёхлинейки не вдруг…
— Эй! Эйе! — Бяша, встав во весь рост, бесстрашно шагнула навстречу зверю. — Чего разорался, ну?! Ягод жалко?! Вся тайга в ягодах, и не стыдно тебе?!
Медведь заревел пуще прежнего, размахивая лапами с растопыренными когтями.
— Ну ты меня доведёшь, гляди, — возмущённо продолжила Бяшка, — Вон как возьму у мамки пистолет… видал, какой пистолетище? Да как пальну тебе в лоб, чтобы для ума! А ну уходи! Уходи сейчас же, кому сказала?!
Рявкнув ещё разок, топтыгин осел на все четыре лапы, повернулся и с достоинством удалился, неспешно виляя толстым задом. И только тут Варвара, трясущейся рукой державшая зверюгу на прицеле, обрела дар речи.
— Б…Бяша… ды… оченька…
— Вы чего? — Бяшка оглянулась. — Сильно испугались, да? Он же не хотел вас есть, он просто прогнать хотел!
Асикай, сидевшая доселе на корточках тише мыши, вдруг бухнулась ниц и забормотала по-тунгусски.
— Во… заморгала Бяша, — опять на меня молится… Ма, ну скажи же!
Вместо ответа Варвара судорожно прижала девочку к себе.
— Ма… — Бяшка виновато улыбнулась, — а я, если честно, сама напугалась…
…
— … И что теперь делать?
Иван Иваныч лежал на спине, заложив руки за голову. Варвара Кузьминишна притулилась к мужниному боку, положив голову ему на плечо.
— Косолапого этого мы стрелим, — заверил Полежаев. — Завтра же с Охченом займёмся. Не надобно нам тут таких соседей.
— Этого стрелите — другой придёт. Медведь зверь вольный, куда хочет, туда и шастает.
— Ну и другого стрелим. Пусть приходят, нам мясо и шкуры медвежьи сгодятся.
Иван Иваныч уже чувствовал, что несёт ерунду. «Пусть приходят», ага… ладно, этот был сытый, перекормленный. Не стал связываться, не тронул отчаянную Бяшку. А другие?
— Чушь ты городишь, Ваня, — Варвара вздохнула. — И охрану нам выделить не получится. Ежели за каждым грибом да ягодкой со стражей ходить — работать кому когда?
Её глаза в темноте блеснули.
— Ты вот что, Ваня… ты добудь-ка нам оружье подходящее. И мне, и Асикай, и Бяшеньке.
— Я ж тебе выдал «кольта». Чем не оружье? Пули здоровенные, да с надрезами — шарашит не хуже тульского ружья…
— Ты придуриваешься, что ли, Ваня, я не пойму? — рассердилась наконец Варвара Кузьминишна, отстраняясь. — Я тебе о деле, а ты… Как по-твоему, можно с пистолем на медведя идти? Винтовки нужны. Настоящие.
— Гхм… — кашлянул Полежаев. — И что, вы с ними по грибы да по ягоды ходить начнёте? Огород на склоне копать, сено ворошить? Трёхлинейка вещь тяжёлая, для любой работы сильно несподручная. Ну ладно, вы бабы взрослые, а Бяша?
— А ты добудь не шибко тяжёлые. Карабины казацкие.
— Гхм… — вновь кашлянул купец. — А что… а ведь дело говоришь. Только те карабины из России надобно нарочно выписывать. На факториях я их и не видал ни разу. Тунгусам да чалдонам трёхлинейки-драгунки привычны уже, ничего другого они не просят, ну вот и не возят другого-то… Специальный заказ по нашим-то местам — в здоровые деньги влетит. Похлеще немецкого насоса, пожалуй.