— Думай. Ты муж мне. Глава семейства, или не права я?
— Глава, глава, — негромко засмеялся Иван Иваныч, обнимая супругу. — Ладно, дай подумать. Решим вопрос, обещаю.
Он ухмыльнулся в бороду.
— А охальника вашего мы таки стрелим с Охченом. Завтра ж займёмся. Ишь чего удумал — на нашу Бяшу лапами махать!
…
— А-а, Иван Иваныч, дорогой! Какими судьбами!
Дормидонт Панкратьич Заварзин, хозяин фактории, расположенной на реке Чуне и ближайшей, если брать к северу, от укрытой в тайге полежаевской заимки, всем своим обликом излучал радушие и гостеприимство — в особенности обширнейшим животом.
— Привет, привет, Дормидонт Панкратьич, — Полежаев улыбался соответственно. То есть столь же широко и радостно. Вежливость, как известно, первейшая подмога в торговых делах. — Всё толстеешь, как погляжу?
— Ой, и не говори, — купец сокрушённо поглядел в зеркало, прибитое на стене. — Надо, надо останавливать это дело, нутром чую. Так разве ж с моей Манефой получится? С утра пышки, в обед пирожки, на ужин ватрушки…
— Вон англичане, бают, верное средство от излишней толстоты изобрели. Бегают по утрам, понимаешь ли. Вот прямо перед завтраком, по три мили. Оттого все худые, как палка.
— Бегать?! — весело изумился Дормидонт. — Ну ты даёшь, Иван Иваныч! Где ж это видано, чтобы честный российский купец пешком бегал? Нет уж, я лучше от грудной жабы смерть приму, нежели такой-то позор!
Посмеялись.
— Вот, глянь-ка, Дормидонт Панкратьич, чего я привёз, — сочтя прелюдию состоявшейся, Полежаев перешёл непосредственно к делам. — Илюшка!
Подскочивший тунгус принялся раскладывать на прилавке добытые шкурки. Меха, прямо скажем, не впечатляли — одна чернобурая лиса, несколько обыкновенных, рыжих, пара-тройка соболей, куницы… Отдельно легла обширная медвежья шкура.
— Ну чего тебе сказать, Иван Иваныч, — сокрушённо произнёс Заварзин, закончив осмотр товара. — Нечем мне тебя утешить, ей-ей. Меха-то летние все.
— Само собой, летние, — хмыкнул Полежаев. — Откуда ж в августе месяце зимнему меху-то взяться?
— Ну и вот…
— Да не тяни. Сколько?
Заварзин назвал цену. Полежаев вполне натурально икнул, выпучив глаза, с негодованием отмёл предложение. Торг пошёл, как положено. Отжать, впрочем, удалось в итоге немного — Заварзин был сильно прижимист и цену любым мехам знал назубок.
— Погубит тебя жадоба, Дормидонт Панкратьич, ей-ей, — посетовал Иван Иваныч, сдаваясь на последнюю сумму. — Отец мой на том погорел, а мог бы миллионщиком быть. Ну и я чуть было не того…
— Ну-ну, — Дормидонт многозначительно и ехидно хмыкнул. — Того-не того… Ладно, Иван Иваныч. Чего из мово товара брать будешь?
Порывшись за пазухой, Полежаев извлёк помятый листок, вырванный из записной книжки.
— Вот, чтобы языком долго не трепать, да не забыть чего — тут всё изложено.
Хозяин фактории углубился в изучение списка.
— Так… мука есть, хорошая мука, пшеничная… сахар, чай, это само собой… патроны к трёхлинейке есть и к тулке имеются всякие, хорошие гильзы, латунные…. дробь развесная, порох… это тоже есть… это есть… это… смотрю, водки совсем не берёшь, Иван Иваныч? Не в староверы ль подался, а не то в магометане?
— Как был православный, так им и помру, — ухмыльнулся Полежаев. — Некогда нам водку пьянствовать. Дела, понимаешь.
— Ну-ну… вновь хмыкнул Заварзин. — Ну пойдём набирать товару. Петька! Петька!
Тишина.
— Кечиткан!
— Чего, хозяин? — в дверях возник взлохмаченный молодой тунгус.
— Во, видал, не отзывается на крещёное-то имя… Давай грузи, однако!
— Илюшка, помогай!
Некоторое время четверо мужчин сосредоточенно работали. Упаковывая, перетаскивая товары, увязывая вьюки… И только тут Полежаев заприметил стоявшие в самом углу, в самодельной оружейной пирамиде винтовки необычного вида.
— А что это у тебя за винтовочки такие, Дормидонт Панкратьич? Вроде как не русские. И на «винчестер» не похожи, и на «маузер»…
— А, это? — купчина извлёк одну из винтовок из пирамиды. — Это, брат, понимаешь, такая штука… Самозарядная винтовка системы Мондрагона. Сама стреляет, сама перезаряжает — только на спуск дави.
— Позволь глянуть? — приняв оружие, Полежаев повертел его, рассматривая со всех сторон. Оттянул затвор, заглянул в казённик. — Магазин какой чудной…
— Магазин, вишь, отъёмный. Десять штук патронов входит. Как кончились, вдругорядь пихать никуда не обязательно — отцепил пустой магазин и новый вставил.
— А это что тут присобачено?
— А это, понимаешь, такая штука — газовый кран называется. Затвор-то, вишь, назад пороховые газы толкают, вон там под стволом специальная трубка упрятана, и поршень в ей. Ежели кран вот так повернуть, будет самозарядка. А ежели вот так, то как бы обычная винтовка получается. Рукой затвор можно двигать.
— Чего только люди не придумают… Не, шибко сложно для охотников, для тунгусов и вовсе непосильно разобраться, я чаю. Разберут ружьецо для прочистки да назад собрать и не смогут… Чьё изделие-то?
— Мексиканская это винтовочка, бают.
— Да ну? Из самой Мексики? Далековато забралась…
— Вот купи, Иван Иваныч. Отличная машинка.
— Да на кой ляд охотнику самозарядка-то? Ты б ещё пулемёт предложил, Дормидонт Панкратьич. Это ж для войны, небось, там дело другое… Да и патроны к ней наши, я чаю, не подойдут.
— Патроны к ним имеются, положим. Тыща штук.
— К каждой?
— Нууу… нет. Всего тыща.
— Это на три-то винтовки? — Полежаев засмеялся. — Сроду не возьмут тунгусы. Патроны скоро кончайся, дубина руках оставайся, — подражая тунгусскому акценту, прогнусавил он.
— Да знаю! — Заварзин в досаде сплюнул на пол лабаза. — С патронами, верно, пролетел я… А ежели дёшево отдам?
Во хитрый жук, подумал Полежаев. Ведь углядел, зараза, что в посетителе некоторый интерес к лежалому товару пробудился.
— С чего ты взял, Дормидонт Панкратьич, что я и дёшево возьму?
— Дык по глазам, — ухмыльнулся купчина. — Три по цене двух.
— Двух «драгунок»? — уточнил Полежаев.
— Ну.
Иван Иваныч подумал.
— Не. Всё равно не возьму. Деньгами-то сорить…
— И сто патронов к «маузеру» твоему сверху.
— Да я ж ещё те не расстрелял. Последний раз Варвара лису со двора пужала, три патрона сожгла, а так-то и вовсе никакого расхода боезапасу. Не дробовик, чай.
— И сотня патронов к «кольту» твоему. И дроби, пороху добавлю сверху. Хорошо добавлю. Ну же!
— А, пёс с тобой! — засмеялся Полежаев. — Ты и мёртвого уговоришь. Умеешь торговать, Дормидонт Панкратьич, что да то да!
Посмеялись.
— Однако, давай подобьём балансы-то, — отсмеявшись, произнёс Полежаев.
— Как скажешь, Иван Иваныч.
Привезённых мехов для баланса, как обычно, не хватило, и в ход пошли заветные червонцы. Хозяин фактории рассматривал каждый, словно антиквар древнеримские денарии, а некоторые даже кусал.
— Да не грызи ты их, Дормидонт Панкратьич, только зубы зря переломаешь, — рассмеялся Полежаев, следя за манипуляциями. — Что написано в своде законов Российской Империи? Всяк гражданин имеет право чеканить золотую монету установленного образца, ежели в состоянии обеспечить оной требуемое качество, то есть чистоту металла.
— Так, стало быть, правда это… — пробормотал Заварзин, разглядывая очередной червонец.
— Что правда?
— Что небо голубое, а тайга зелёная.
— А… Ну это-то да.
Полежаев ухмыльнулся. Версия насчёт «всяк гражданин имеет право», подкреплённая полновесными червонцами, сняла все вопросы насчёт того, какого лешего вроде бы достаточно успешный купчина вдруг бросил своё торговое дело и забился куда-то в невообразимую глухомань. Догадаться нетрудно. Одно дело водку по тайге тунгусишкам таскать, совсем другое — щедрая золотая жила. И что хоронится ото всех с домочадцами, нелюдимом живёт, тоже понятно. Какой дурак такое-то сокровище не схоронит от посторонних? А что сдаёт где-то по-тихому в чеканку добытое золотишко, а не валит дуром приёмщикам-выжигам, как то делают неграмотные старатели — так особо решпект человеку. Приёмщики-то немалую долю берут себе…
— Да… — вспомнил Полежаев. — Я ж ещё книжки через тебя выписывал, ещё по весне. Нету до сих пор?
— Ну как же нету! — порывшись в шкафу, купчина извлёк изрядную стопку книг, обёрнутую пергаментной бумагой и плотно перевязанную шпагатом. — Забирай, покуда мыши не изъели. Страсть они это дело любят, всякие книжки грызть… А насчёт винтовочек ты неправ, ой, неправ. Скоро вспомнишь мою доброту. Скоро винтовочки-то в цене подрастут, и ещё как!
— С чего бы?
— Вот те на! — изумился Заварзин. — Совсем одичал в тайге-то. Война ведь началась, с германцами да австрияками. Неуж не слыхал?
— Да ой… — недоверчиво усомнился Полежаев, просто потому, что не нашёлся с ответом.
— Вот те газета, сам читай!
…
— Ма, а мы когда пойдём по ягоды? Может, я одна схожу, а?
Варвара, мывшая полы, подвернув юбку, распрямилась, поправила выбившиеся из-под платка волосы тыльной стороной ладони.
— Нельзя, Бяша. Опасно это.
— Охчен же застрелил того медведя! Другого нету, и следов нету! Охчен сам сказал!
— Да не в медведях дело. Тут надысь чужие какие-то шастали. Соболя искали, видать. Вдруг тебя увидит кто?
Бяшка в огорчении насупилась. Варвара с затаённой улыбкой наблюдала за дочурой. Девочка была одета в одну короткую рубашонку, лишь подчёркивающую её необычайную длинноногость. Все попытки приучить Бяшу к ношению приличных длинных нарядов полностью провалились. Человеческие девичьи одежды, правду говоря, и так-то не слишком удобны, подолом по земле мести, но на длинноногую пришелицу со звёзд были не рассчитаны совершенно. Девочка путалась в них и страдала. Когда была ещё совсем малышка, просто поднимала рёв, и приходилось срочно избавлять её от нарядного платьица. Чуть постарше, правда, реветь перестала… зато перешла к решительным действиям. Супруги Полежаевы капитулировали окончательно, когда в один прекрасный день обнаружили, что все подолы Бяшкиных нарядов при помощи ножниц приведены в соответствие с понятиям