Секунд через двадцать после окончания выступления гробовую тишину разорвал голос директора, четкий и громкий:
– А я вас и не просил, Витя, принимать решения – не задавайтесь! Я говорил только о резолюции по данному вопросу. Задача нашего ведомства предлагать и исполнять, а решения принимают в другом месте и другие люди. Даю вам личное поручение, Виктор Степанович, возьмите стенограмму изложенного Натальей Петровной материала у моего секретаря и без горячки помозгуйте над ним до утра. И чтобы к одиннадцати ноль-ноль резолюция лежала у меня на столе.
– Виктор, Виктор Степанович… – вполголоса сказала, запнувшись, Наталья. – Здесь у меня краткое изложение проекта, – и передала коллеге лист убористого машинописного текста, который венчала надпись четырнадцатым кеглем: «Проект „НАРГИЗА“».
Виктор посмотрел в глаза взволнованной девушки и прочитал на ее губах беззвучное «спасибо».
Шум стульев, шуршание бумаг, защелкивание замочков портфелей и кожаных папочек окончательно разрушили тишину последних часов: люди собирались по домам и привычными движениями, почти не глядя, вставляли аккумуляторы в свои мобильные телефоны, подобно тому как оперативники загоняют обоймы с патронами в табельное оружие перед выходом на боевое задание. На уставших лицах проступила решимость. Решимость, присущая охотникам, которые после многочасового преследования зверя собирают всю волю и силы в кулак, чтобы сделать единственный убойный выстрел.
Наталья буквально запрыгнула за руль своей спортивной «Селики» и вдавила до упора правую педаль. Она любила быструю езду и просто не умела ездить по-другому. Вечер серым коллоидным раствором накрыл город, опустевшие улицы затаились в ожидании грозы.
– Теперь они получат за все! – шептали дрожащие губы, и слезы готовы были вот-вот вырваться наружу, чтобы наконец смыть всю грязь воспоминаний, преследовавших девушку почти каждый вечер на протяжении последних пяти лет.
Это произошло еще на третьем курсе, когда Наташа училась на биофаке. Стоял теплый осенний вечер ранней московской осени, казалось, что знойный июль вернулся в город, чтобы дать горожанам еще шанс почувствовать радость лета в увядающих красках природы и сделать свою жизнь еще краше.
Настроение было прекрасное и почти граничило с восторгом. И дело было не только в том, что сегодня она сдала с первого раза зачет по биохимии и ей утвердили курсовую по размножению низших позвоночных. Сегодня произошло нечто более значительное и волнующее в ее девичьей жизни: Наташа вдруг поняла, что влюблена!
Можно встречаться, целоваться и даже иногда заниматься с парнями сексом – все это входит в повседневность студенческой жизни, так же как коллоквиумы, лекции и лабораторные работы. Но влюбленность – это совсем другое. Подобно тому как весна теплым дыханием пробуждает природу, влюбленность превращает девушку в цветок с насыщенным ароматом женской силы, который примагничивает самого желанного и единственного на свете, а заодно и других, питаясь их вниманием и неосознанно используя для этого легкий безобидный флирт. Влюбленная женщина нравится всем мужчинам, если не сказать более определенно: влюбленная желанна для всех. И исключений не бывает. Но если весна пробуждает природу всего раз в году, то влюбленность пробуждается в женской природе еще реже. И этот долгожданный момент наконец наступил, и, встретившись между парами взглядами, они вдруг увидели свое отражение в глазах друг друга и почувствовали нечто большее, чем влечение. Они почувствовали, что расставаться не надо, и тот путь, что каждый из них прошел до этой встречи, закончен и дальше дороги просто нет, ибо она упирается в непреодолимое препятствие, своего рода бескрайнюю и непознанную пустыню с прекрасным именем Любовь, каждый бархан которой они теперь исследуют вместе, нежно взявшись за руки на всю жизнь. Три часа неспешной беседы почти ни о чем и лишь для того, чтобы подольше побыть вместе и дать своим чувствам насладится атмосферой друг друга. Он хотел проводить ее домой, и как кстати уже совсем стемнело, и сама темнота вызывала не столько ощущение тревоги, сколько ожидания романтической ночи, в холодном звездном небе которой отражается вполне земная человеческая страсть. Но Наташа находилась на излете своих женских дней и этим глупым обстоятельством боялась омрачить радость первой страсти. Она застенчиво улыбнулась и нежно произнесла:
– Не сегодня.
И божеле нуво ее губ мягким обволакивающим поцелуем окончательно подчинило его разум. И первое расставание теперь в их общей жизни, как ей мечталось, должно было стать единственным и последним.
Дорога от метро до дома пролегала через небольшой сквер, в котором гнездились островками счастья аж три детских площадки. Они весь день были переполнены неспешными малышами, пребывающими в мире своих наивных игр и их скучающими молодыми мамашами, для которых мир детских игр уже закончился, но насколько серьезен мир взрослых игр, они еще понять не успели. Наташа спешила по вычерченной ярким светом фонарных столбов аллее. Во-первых, ей безумно хотелось в туалет, а во-вторых, пора уже было в последний раз сменить прокладку.
Низкорослая молодежь мирно потягивала пиво на скамеечке под фонарем и приглушенно разговаривала на своем нерусском наречии. «Понаехали тут» – вспомнила известный агитационный ролик Наташа и чуть не расхохоталась от его глупой ксенофобии. Поравнявшись со скамейкой, она услышала в свой адрес веселый, хотя и вполголоса вопрос:
– Девушка, а девушка, как же вас зовут?
– Наташа, – весело откликнулась она.
– Наташа? Возьми три рубля и будь наша! – загоготали на скамейке.
– Дураки! – беззлобно отозвалась девушка.
Она сразу и не поняла, что произошло, а когда поняла, то отказалась воспринимать происходящее как реальность. Вначале сзади послышался топот небольшого коротконогого стада, затем толчок в грудь и холодное мерцание звезд в обездушенной черной пропасти над ней. Дыхание перехватило, и сердце, кажется, на миг остановилось, она сразу вспомнила анатомию и поняла, что удар пришелся в солнечное сплетение. За руки и волосы ее отволокли на детскую площадку и вдавили в холодный песок. Она ощутила на себе жирную маленькую тушу с очень колючей щетиной и гнилым запахом изо рта. Туша начала потеть, пыхтеть и раскачиваться на девушке, все глубже погружая ее в песок. Воздуха, казалось, уже и не осталось в легких, и кричать было просто нечем. Другие каменной хваткой держали ее запястья, локти, плечи, голени, бедра, шею, волосы. И вонь, сплошная вонь резкого, мерзкого пота душила ее. Наташа вспомнила, что где-то уже слышала этот запах, прикрыла глаза, и на нее нахлынули воспоминания из детства: она едет с родителями и их друзьями в душном плацкартном вагоне поездом Москва—Симферополь. Места достались у самого туалета, и вонь естественной человеческой мерзости преследует их всю дорогу.
– Доченька, ты поспи, а проснешься – уже и в Крым приедем.
– Ма, у меня животик болит.
– А ты ложись на него и попукай, это тебя баба Аня горошком с огорода перекормила.
– Мам, пукать только в туалете можно, но там на живот не лечь никак!
– Глупенькая моя, в этот туалет можно сходить только по самой крайней нужде, а попукать можно и здесь – никто и не заметит даже!
Наташа легла на живот и задремала, а мама прислонила свои губы к ее детскому ушку и стала с нежной иронией напевать:
Поезд едет: тук-тук-тук,
А Наташенька: пук-пук.
Ритмично раскачивая ее детское тельце перестуком колес поезд нес Наташу в Крым, в это райское место, где заканчивается душная вонь и начинается ласковое солнце, свежий ветер и теплое море.
Девушку уже не держали, просто одно липкое тело уступало место другому, и поезд снова продолжал движение, ритмично раскачивая ее тело. Но зато каждая станция приближала ее к Симферополю, и каждая остановка в тряске давала возможность выйти на перрон и наполнить легкие чистым воздухом, который, чем ближе поезд приближался к югу, становился все тяжелее и горячее. Тула, Мичуринск, Воронеж, Ростов на Дону, Каховка. И на каждой станции пассажиров встречали суетливые, приветливые бабушки, у которых за три рубля можно было купить вареной картошки с укропом и несколько соленых огурцов. Наконец объявили Симферополь и пассажиры, груженные собственным багажом, высыпались на перрон. Можно было дышать уже не впрок, а спокойно и не спеша. Поезд дальше не пойдет. Это конечная станция.
– Все, сука, заработала свои три рубля!
Холодные звонкие монеты посыпались на лицо девушки и окончательно пробудили ее от детских воспоминаний. Нерусский голос спокойно продолжал:
– Когда мою Наргизу обидели дома у нас славянской внешности люди, нам больно было очень, как и тебе теперь.
Невысокие мужчины по двое расходились в разные стороны от песочницы. Девушка нашла в себе силы и присела на корточки и наконец выпустила в песок теплую жидкость, которая переполняла ее мочевой пузырь. Ватные ноги приподняли раздавленное девичье тело. Наталья увидела свои трусы, которые белым флагом свисали с крыши детского домика. Она сняла их непослушными руками и, опершись на оконную раму домика, долго пыталась просушить ими свою промежность от чужой липкой жидкости.
Перекресток с погасшими светофорами прервал воспоминания. Наперерез перлась серая «Калина» с наглухо тонированными почти до непросветной мглы стеклами, которые приглушали кричащую в салоне попсу. Рука, словно затвор, передернула рычаг с пятой передачи на третью, и педаль газа ушла в пол. Турбинка легко выдернула машину девушки с перекрестка под визг чужих тормозов и едкий запах собственного сцепления. Через пять минут Наталья уж открывала ключом дверь своей квартиры.
– Вот быдло, совсем думать разучились, все делают по сигналу светофора или по свистку.
Девочка той-терьер изумленно тявкнула на хозяйку. Она ждала ее целый день и терпела ради их девичьей дружбы. Но Наталья даже не остановила на ней полные слез глаза, а сразу прошла, не раздеваясь, в комнату и рухнула на кровать, насмерть обняв подушку. Она рыдала громко и не сдерживая себя, и раскаты грома подхватили ее рыдания и в конце концов заглушили их. Ураган пришел в город.