олову от горя сирота.
— Вот, сироту каждый осудить может! — Набрав воздуха в грудь, трагически изрекла я, и картинно всхлипнула. Толпа опешила. — Нет бы помогли, одна ж я осталась теперь… — И с особо страдальческим видом налегла на ворот.
Толпа снова загомонила, но теперь уже на нерадивых мужиков, коих тут толпилось порядочно. Пробивая себе дорогу плечами к забору вывалился, возможно, единственный, кому такая высота реально была преградой. Мужичок ростом метр с кепкой, с огромной самому до бедер бородищей, туго заплетенной в косы. «Гном!» — восхитилась я мысленно, продолжая вслух страдать.
Мужчина обошел забор и тронул калитку, чтобы внутрь попасть, но створка обвалилась, виновато скрипнув напоследок. Он растерянно посмотрел на дело пальца своего и, аккуратно переступив калитку, решительно направился ко мне.
Мне ворот доставал до талии, ему до носа, и я сомневалась в успехе предприятия. Но дяденька лихо прыгнул, направляя ворот, потом еще пару раз, и вот на свет показалось ведерко с водой. Я горестно вздохнула — первое ведро я хотела использовать на ополаскивание большого ведра. Гном вздох оценил правильно, и сам выплеснул ведерко в мою тару, принялся опускать сосуд в колодец. Я ополоснула ведро и вылила его целиком на свои грязные ноги. Чище они не стали, но мне стало как-то легче осознавать себя.
Гном меж тем уже набрал новое ведро и ждал, пока я верну на место тару, что я и поспешила сделать. Буквально за десять минут ведро наполнилось, а толпа рассосалась.
Я пыталась понять, будет ли уместно пригласить гнома внутрь, особенно с учетом состояния жилища.
— Тебе может еще помощь нужна, сиротинушка? — Насмешливо поинтересовался мужик.
«С чего бы начать», — оргызнулась про себя я, но вслух, похлопав ресницами, произнесла:
— Разве что воду в дом занести.
Гном хмыкнул и взял ведро в руку. Я поспешила вперед, чтобы дверь открыть.
Ведро было водружено на пол рядом с печкой. От него тут же растеклось мокрое пятно, немедленно перемешавшееся с пылью, образовав лужу жидкой грязи на полу. От этого зрелища я густо покраснела.
— Располагайтесь, я ненадолго. — Пригласила я и ушла на верх.
В одном толпа права — в ночной рубашке перед на людях появляться не стоит. Я об этом как-то не подумала, рубаха-то до пят. В комнатушке, где я очнулась, я нашла ларь, а в ларе тряпки. Поскольку понимания местной моды у меня не было, я надела оливковое (я так думаю, из-за гряди и пятен сложно определить) платье и скрутила волосы в кичку на голове. Проблему закрепления волос решил найденный тут же гвоздь. Пока закалывала волосы, я сделала открытие: в комнате было окно. Занавешенное очень плотными, почти свет не пропускающими тряпками, но все-таки было. Я тут же откинула тряпки в стороны и попыталась понять, возможно ли окно открыть. Стоило мне тронуть створку, как толстенное стекло, вставленное в раму, раскололось и со звоном разлетелось на осколки. Один из них попал в протянутую к раме руку, второй просто ее порезал.
Осколки еще не до конца осыпались, а по лестнице уже бухали шаги приземистого мужика. Дверь открылась резко, сильно бухнув в стену. Я стояла у разбитого окна, с наслаждением вдыхая воздух с поля, на которое выходила эта сторона дома.
— Вот невезучая сиротинушка. — Пробурчал гном.
С видом волшебника он достал откуда-то из-за пазухи чистую на вид тряпицу и, быстро вынув осколок, перемотал мне руку. Рука начала саднить сразу после этого, но я постановила, что так лучше, чем заливать спаленку кровью.
Теперь, когда в нее попадал яркий солнечный свет, комнатка казалась крошечной и заброшенной. Везде пыль и грязь, в углу под потолком паук, ларь и тахта занимают почти все пространство.
Критически оглядев платье, на которое добавились еще и пятна крови, я пришла к выводу, что первый день какой-то неудачный.
Гном тем временем, ласково бурча, отвел меня вниз и посадил на лавку.
— Ты прости, сиротка, но мне идти надо. Я заверну к тебе, коли рядом буду. Не против? — Он заглядывал в глаза, и весь его вид был извиняющимся.
— Да, конечно. — Горько улыбнулась я.
Мужчина, так и не представившийся, громко бухая тяжелыми ботинками, ушел, оставив меня одну с раненой рукой.
На улице был яркий день, я все еще хотела есть и пить, рука начала болеть, а я сидела и, не шевелясь, смотрела в одну точку. Не знаю сколько сидела.
— Так, — вслух начала рассуждать я, — возможно, я сплю, а сны должны быть только хорошими. Так что, Ирина Петровна, прекрати раскисать и выпей, наконец, воды, а то до еды не доберешься.
Мысль о том, что в таком запустелом доме может не оказаться еды, я малодушно затолкала подальше.
Сосуд для воды я нашла быстро — над печью была прикрытая грязной занавеской полка, где стопками теснилась едально-питейная посуда. Вся она была из обожженной глины, что навевало определенные мысли. Особенно в купе с дикими ароматами, которые издавало мое и чужие тела. Гном, кстати, плохо не пах и я запоздало покраснела еще раз, сообразив какое амбре от меня исходит.
Вода была выпита — вполне вкусная, кстати, и я хотела было приступить к поискам еды, но решила сперва и тут разшторить окна.
Их было два, они были грязные, но свет пропускали. Тряпки, изображавшие шторы, тоже были очень плотными.
Теперь, когда комнату стало видно, и ее состояние еще больше бросалось в глаза.
Я уже некоторое время обдумывала вопрос о том, как такое могло получиться. Все мои представления о таком укладе жизни пока что шли в разрез с суровой реальностью. О моем странном положении старалась не думать, мысленно переводя все это в сон. Хотя визг тормозов и звук удара машины о мое тело то и дело всплывал в памяти, я не хотела думать, что я умерла там дома. Там оставались родители и учеба, которую я вполне искренне любила. Я не была готова со всем этим расставаться.
Собравшись с мыслями, я решительно пошла в атаку на неисследованную дверь в пределах кухни. Как я и полагала, за ней пряталась лестница вниз. Дверь давала немного света, но рассмотреть отсюда, что там внизу мне не удалось. Спускалась аккуратно и очень медленно — саднящая рука не давала возможности забыть о состоянии всего вокруг. Внизу нашлись шкафы, лари и полки, было замогильно холодно. Особых пищевых богатств не было, но была мука, небольшой камешек соли и несколько банок с соленьями. Ничего из содержимого опознать в неверном свете не удалось. В лари заглядывать не стала, во избежание дополнительных неприятных сюрпризов.
Наверх я утащила самый большой бочонок и в нем на поверку оказалась квашенная капуста. На голодный желудок не комильфо, конечно, но ничего лучше у меня не было. Выпив еще кружку воды, я с опаской сковырнула крышку с бочонка и первое, что увидела — это пузырики на поверхности.
Когда моей маме хотелось капустки, наша кулинарка-волшебница Лада всегда готовила ее в похожем бочонке. В первые дни после утрамбовывания засола она ее не трогала, а потом несколько раз в день протыкала до самого дна длинной деревянной палочкой. «Чтоб продышалась», всегда приговаривала она. Когда я была маленькой, а Лада молодой, мне доставалась почетная обязанность обеспечивать капусту дыханием и я с радостью тыкала в нее палочкой. Судя по пузырькам, эту капусту поставили давно, а продышаться ей не дали. Значит, она может оказаться очень горькой. Но желудок непрозрачно намекал, что его устроит и это.
Верхний слой я сняла, побоявшись его есть, и аккуратненько пальцами вытянула из серединки немного тоненько нашинкованной капусты. Цвета она была хорошего, не очень обильно облепленная морковью, но, тем не менее, не «продышавшаяся». Ожидаемо: она была горькой. Вприкуску с ней я выпила еще несколько стаканов воды, перестала чувствовать себя голодной, и переключила внимание на следующие насущные проблемы.
Первым делом, я пошла обследовать вторую комнату на втором этаже. Там была тахта побольше, такой же ларь и несколько гвоздей на стене, на которых раньше, видимо, что-то висело.
Окно тут тоже было, тоже зашторенное, что я поспешила исправить. Помещение, едва на него попал свет, тоже стало еще менее привлекательным.
В ларе нашлось несколько шкатулок. В одной пара серег, громоздких и наверняка очень тяжелых, на вид из не очень благородных металлов; в другой документы на дом, судя по заголовку; а в третьей два холщовых мешочка — в одном золотые кругляшки, в другом серебряные. Все богатство я аккуратно вернула на места.
Внизу меня ждала необследованная гостиная. Там была обитая тканью в несколько слоев лавка со спинкой, небольшой столик, пара кресел, обитых так же, как и лавка, и буфет. Все выглядело тяжеленным, монументальным и грязным. Окна тут так же были жестоко расшторены. Лезть в буфет пока не стала.
На самом деле дом-то получился не маленьким, просто из-за его обстановки создавалось очень неприятное впечатление.
Я чувствовала себя уставшей, но понимала, что мне необходимо хотя бы тряпкой обтереться. Что мне не удастся какое-то время взаимодействовать с колодцем, я уже осознала, так что моя «ночная рубаха», точнее подол от нее был поименован тряпкой. Я выполоскала ее в ведре с утопленником (вода помутнела) и постановила, что для обтирания пойдет.
По пол стакана смачивая тряпку, и иногда заново ополаскивая ее в ведре с пауком, я вытерла все свое пухлое тельце, даже до спины худо-бедно дотянулась. Как только я сняла с руки тряпку, которая была там с момента получения порезов, они снова немного закровили. Вода, которую я вылила на порезы, принесла много неприятных ощущение и одно, просто ошеломляющее, открытие. Прямо на моих глазах, пока на ранения лилась вода, они немного затянулись. Спало воспаление и отек, а сами порезы притянулись краями друг к другу. Эксперимента ради, я не пожалела еще немного воды на раны и за два стакана стянула их полностью. Какое-то время я, стоя голышом посреди дома, пялилась на руку, поворачивая ее так и эдак.
После этого, обрадованная, выпила еще стакан воды. Посмотрела в окно и осознала, что на улице стремительно вечереет, а в моей спаленке до сих пор осколки лежат. Как я не напоролась ни на один из них ногой — ходила-то босяком — тайна, но я почти побежала наверх. Скорее собирать последствия моей неосмотрительности.