Новый толчок для исследователей культуры, связанной с революционным движением в России, дает сообщение о пластинках, которые можно было бы назвать подцензурными. В период поражения царизма в русско-японской войне и революционного подъема 1905–1907 гг., оказывается, появились пластинки с записями произведений противоправительственного характера. Нередко их политическое содержание скрывалось за безобидной этикеткой. Например, на ней напечатано: «Ария Ленского „Куда, куда вы удалились“ из оперы „Евгений Онегин“ Чайковского. Исп. арт. Русской оперы Т. И. Налбандьян», а звучит мелодекламация, в тексте которой идет речь о расстреле мирной демонстрации у Зимнего дворца, о преследовании студентов, о беспорядках в бюрократическом аппарате царизма и т. д.
Долго искал А. И. Железный пластинку с записью «гимна каторги» — «Подкандального марша». Его слышал в исполнении матросов с «Потемкина» в Тобольской тюрьме русский композитор, швед по национальности В. Н. Гартевельд, собиравший в Сибири песни ссыльных политкаторжан (1908).
Наконец пластинка была найдена. Но, к сожалению, «Подкандальный марш» звучал не в хоровом, а в оркестровом исполнении.
Что делать? Прекратить поиск? Но это не в натуре коллекционера-исследователя. Поиск был продолжен и… Но об этом читатель узнает в соответствующем месте книги.
Многочисленные исторические факты и подробности, о которых рассказывает автор в разделах, посвященных становлению и развитию советской грамзаписи, — еще одно свидетельство широты фронта культурной революции.
В. И. Ленин лично поддержал идею использования грампластинки для пропаганды политики партии.
Выпущенные в начале 1918 года первые советские пластинки навсегда зафиксировали эмоциональную взволнованность, подъем, вызванный победой народа в дни Октября. На станции Апрелевка, где была еще действующая тогда фабрика Русского акционерного общества граммофонов, увидела свет пластинка под № 15078-15079 с «Интернационалом» и «Варшавянкой» (их пел хор Большого театра), положившая начало новому отсчету в истории дискографии.
А через год были записаны речи В. И. Ленина, А. В. Луначарского, А. М. Коллонтай, несущие в массы живое большевистское слово.
Серьезную и кропотливую исследовательскую работу провел А. И. Железный по выяснению некоторых подробностей, касающихся места и дат выполнения записей В. И. Ленина, а также присутствовавших при этом людей, в том числе специалистов-звукотехников.
Очень интересен рассказ о способах восстановления звучания старых фонограмм, в том числе об оригинальном методе реставрации, предложенном киевским инженером-конструктором А. С. Богатыревым, когда почти полностью исключаются посторонний шум, треск, неизбежные на старых пластинках.
А. И. Железный — глубокий знаток так называемой бытовой музыки. Его увлекательные рассказы о подлинных авторах песен «Огонек», «Синий платочек», «Раскинулось море широко» и др. — лишь небольшая часть имеющихся в картотеке коллекционера «биографий» песен и звучащих вариантов.
Немалую практическую помощь коллекционерам, исследователям искусствоведам и литературоведам принесет составленный автором определитель дат записи советских пластинок.
И еще об одном ценном, на мой взгляд, свойстве книги. Она словно предлагает читателю продолжить поиск. Словно хочет сказать устами автора: «Давайте вместе искать ответы на вопросы, которые ставит время, отгадывать возникающие загадки, вместе коллекционировать».
Звучит пластинка… Сохраним ее и для будущих поколений!
Тамара Булат, доктор искусствоведения
От автора
Граммофонная пластинка сыграла в моей жизни огромную роль. Она не только приобщила меня к неисчерпаемому источнику отечественной и мировой музыкальной культуры, но и познакомила со многими интересными людьми, такими же, как я, увлеченными коллекционерами.
Впервые я увидел и услышал граммофонную пластинку в 1941 году, когда мне было пять лет. Семья наша — отец, мать и две старшие сестры — жила в большой коммунальной киевской квартире, в доме № 36 по улице Овручской. Просторная кухня, где собирались по вечерам почти все обитатели квартиры, превращалась в своеобразный клуб. Под гул примусов взрослые обменивались последними новостями, а мы, дети, играли в войну и путались у них под ногами.
Однажды наши соседи по квартире сообщили, что они купили патефон. Слово это было мне незнакомо, и я с любопытством отправился посмотреть диковинный аппарат.
Патефон сразу покорил меня всем своим великолепием: блестящей никелированной мембраной, красивой эмблемой и, главное, каким-то особенным «патефонным» запахом. С тех пор, едва у соседей начинал играть патефон, я сразу же спешил туда и, пристроившись где-нибудь в углу, внимательно слушал каждую пластинку.
Мне нравились бодрые фокстроты, исполнявшиеся оркестрами А. Варламова, Я. Скоморовского, А. Цфасмана, навсегда полюбился мягкий, чуть хрипловатый голос Л. Утесова, а печальнозадушевные польские танго вызывали чувство какой-то непонятной грусти. Но когда начинала петь Оксана Петрусенко, я забывал все. Казалось, нет на свете прекраснее ее звонкого, чистого голоса.
Обычно такой домашний концерт заканчивался тем, что соседка ставила пластинку «Парень кудрявый» в исполнении Эдит и Леонида Утесовых. Я почему-то стеснялся этой песни и быстро убегал в свою комнату.
Однажды утром мы были разбужены сильным стуком в дверь. Мать быстро встала.
— Шура, проснитесь, кажется, началась война!
Хотя я еще не понимал страшного смысла слова «война», но взволнованный голос соседки сильно меня напугал. Обе мои сестры, Лида и Женя, с тревогой смотрели на мать.
Отца дома не было. Работал он в гараже Совнаркома на улице Некрасовской, возил на ЗИС-101 одного из наркомов, и уже несколько дней почти не появлялся дома. Надо сказать, что в последнее предвоенное время все мы уже ощущали какое-то непонятное напряжение. Отец приходил домой поздно, уставший и очень озабоченный. Мать с тревогой расспрашивала его о чем-то, но он отвечал сдержанно и немногословно. И вот — война. Кончилась радостная, солнечная жизнь, какой она мне тогда казалась. Предстояло что-то неведомое, тревожное.
Мое знакомство с патефоном не прекращалось и в трудные годы эвакуации. Жили мы в подсобном хозяйстве большого военного завода на Волге. Шел 1942 год. Одна из эвакуированных семей привезла с собой патефон и несколько пластинок. По вечерам, вернувшись после полевых работ и наскоро поужинав, взрослые заводили патефон. Радио в хозяйстве не было, газеты привозили редко, писем с фронта почти никто еще не получал. Поэтому патефон был единственной радостью в то тяжелое время. Каждую пластинку слушали по два-три раза. Именно тогда я впервые услышал замечательное пение русской артистки Лидии Андреевны Руслановой и навсегда полюбил ее внешне простое, но глубокое и содержательное искусство.
Кончилась война, демобилизовался отец, и вся наша семья вновь собралась в Киеве. Первое время мы жили у родственников на улице Тургеневской. Повсюду были видны следы страшных разрушений, но город оживал, и на расположенной рядом площади уже разноголосо шумел огромный базар.
Каждый день осторожно, боясь заблудиться, я спускался вниз по Тургеневской, сворачивал на улицу Чкалова, некоторое время стоял у вентилятора пекарни, вдыхая восхитительный запах (время было голодное), потом пробирался на базар к тому месту, где торговали патефонами и пластинками. Граммофоны и патефоны пели на разных языках, прямо на земле и на лавках лежали груды пластинок. Больше всего меня поражали невиданные таинственные этикетки на них. Потом мне уже никогда не доводилось видеть такого изобилия пластинок.
Постепенно жизнь наша налаживалась. Отец, опытный шофер, стал работать на заводе «Укркабель». Там нам дали сначала комнату, потом двухкомнатную квартиру. Вскоре мы уже смогли приобрести небольшой двухдиапазонный радиоприемник. Эфир в то время еще не был засорен многочисленными радиопомехами, и по вечерам наша квартира наполнялась чарующими звуками музыки.
Любовь к грампластинкам окончательно сформировалась у меня во время летнего отдыха в пионерском лагере киевского завода «Укркабель». Находился наш лагерь на 31-м километре Брест-Литовского шоссе у села Бузовая. Один из пионервожатых, только что демобилизованный из армии, научил меня играть на горне сигналы «подъем», «сбор», «на обед» и «отбой». С тех пор, то есть с весны 1947 года, несколько лет подряд я был бессменным штатным горнистом. Это один из самых светлых и радостных периодов в моей жизни. Директор пионерского лагеря Зоя Васильевна Федотова, опытный педагог, сумела сделать нашу пионерскую жизнь интересной и содержательной. Мы купались, загорали, устраивали спортивные состязания, помогали соседнему совхозу, всем лагерем собирали грибы, ходили в многодневные походы в лес, ездили играть в футбол в другие лагеря и чуть ли не все без исключения участвовали в художественной самодеятельности. И в довершение ко всему у нас была своя радиола «Урал» с хорошим набором пластинок. Включать радиолу, менять иголки в адаптере и ставить пластинки доверили мне, и я делал это с огромным удовольствием. Именно тогда во мне и проснулось чувство коллекционера. Случилось это так.
Однажды один из наших пионеров заболел, и его увезли в больницу. Вернулся он исхудавший, остриженный наголо, но привез много интересных новостей, а кроме того — новую песню, которую все тогда только начинали петь. Названия песни он не знал, но слова и мелодию помнил хорошо.
На Волге широкой,
У стрелки далекой
Гудками кого-то зовет пароход.
Под городом Горьким,
Где ясные зорьки,
В рабочем поселке подруга живет…
Песня сразу нам понравилась, и мы пели ее всем лагерем. А мне страстно захотелось достать пластинку с этой песней. Когда кончилась лагерная смена и я вернулся домой, то сразу же начал уговаривать сестру купить пластинку. Сестра работала на заводе и неплохо зарабатывала, к тому же она очень любила музыку. Вскоре пластинка была куплена, а вместе с ней и проигрыватель. «„Сормовская лирическая“, муз. Б. Мокроусова, сл. Е. Долматовского. Исп. Леонид Кострица», — было написано на этикетке пластинки. С тех пор я и стал коллекционером.