Однако я глубоко заблуждался, думая, что проблем не будет. Сначала я спокойно доехал до станции «Проспект мира», перешел на другую ветку, еще немного проехал и, напевая что-то себе под нос, уже собрался было выходить на «Сухаревской», но ее почему-то все никак не объявляли. Может, не на ту ветку сел? И Вальки рядом нет, никто не проведет за ручку. Нужно самому ориентироваться в чужом новом мире. В голове зашевелились нехорошие подозрения.
На всякий случай я решил спросить у какой-то бабушки в платочке и плаще, держащей под мышкой болонку, где станция «Сухаревская», и услышал, что такой станции в метро вообще нет. Уже в отчаянии я спросил, как добраться до Института скорой помощи имени Склифосовского.
— Так тебе на «Колхозную»! — внезапно громким, уверенным и хорошо поставленным голосом сказала бабушка, наверное, бывшая преподавательница. — Проехал ты ее. Первый раз в Москве, что ли?
В Москве восьмидесятых? Да, первый раз. Сущая правда. Но не будешь же об этом говорить… «Колхозная?» Впервые слышу такое название.
— Сейчас «Красные ворота» будут, выйдешь и одну станцию назад проедешь. «Колхозная» будет, а там спросишь.
И тут меня осенило. Ну точно! Я, зумер, совершенно забыл, что раньше не только улицы, но и некоторые станции метро назывались совсем по-другому. Поблагодарив старушку, я доехал до «Колхозной», вышел наверх и довольно скоро добрался до места и подошел к регистратуре.
— Добрый день! — несмело сказал я, почему-то почувствовав себя маленьким нашкодившим детсадовцем перед воспитательницей. — Я к Матвею… Ремизову…
— А Вы ему кто? — бдительно поинтересовалась сотрудница регистратуры, молодая, но довольно суровая женщина в белом халате, окидывая меня взглядом с головы до ног. — И вообще: у нас карантин уже две недели. Никого не пускаем.
Я немного струхнул. Кажется, дама и немецкий танк в войну остановила бы таким взглядом. Теперь понятно, почему Валька не видел меня две недели. Скорее всего, он приходил в больницу. Не мог же он ни разу не навестить приятеля. Но его просто не пустили. Я растерялся. Не скажешь же: «Да я этого Матвея вообще не знаю, я — Алексей, его двойник, только немножко моложе, просто я вчера приехал на метро из будущего, живу в общежитии вместо него и сплю на его кровати, пока не разберусь, как вернуться обратно в 2024 год. А Вы, кстати, не знаете, как?». Мигом отправят в Кащенко. Да уж, кажется, никогда за всю свою жизнь я не врал столько, сколько за эти два дня. Ладно, попробую надавить на жалость.
— Родственник… давно не виделись… Мне сказали, что он попал в больницу. Пришел вот навестить. Я только на минуточку, пустите, пожалуйста, — без особой надежды проблеял я.
Тяжело вздохнув и не особо скрывая недовольства, строгая служащая начала перебирать картотеку. Я испугался: вдруг не поверит? У таких людей глаз наметан, они каждого видят насквозь. Еще бы! Каждый день выслушивать десятки историй в духе: «Я документы забыл, пустите к другу-приятелю, брату, свату…». Вдруг совершенно неожиданно для меня тон грозной женщины сменился с дежурно-будничного на сочувственно-материнский. Ничего не понимая, я поднял на нее глаза.
— Парень, ты это… не переживай сильно. Понимаешь, всякое случается… Жизнь — она такая. Вот, держи… — и она протянула мне какую-то справку с печатью.
Я машинально взял листок, слегка прищурившись, вгляделся в плохо отпечатанные на машинке буквы и прочитал следующее: «Ремизов Матвей Александрович, 1966 года рождения, скончался 10 октября 1986 года. Причина смерти — тяжелая черепно-мозговая травма, полученная вследствие дорожно-транспортного происшествия и несовместимая с жизнью».
Потрясенный, я не смог вымолвить ни слова.
Глава 4«Склиф»
Полученное известие ударило меня как обухом по голове. Снова и снова я вчитывался в сухие официальные строчки, не веря своим глазам. Осознав, что изменить уже ничего нельзя, я отдал бумажку и продолжал молча стоять, как вкопанный. Наверное, со стороны я выглядел абсолютно растерянным и даже слегка сумасшедшим. Голова внезапно закружилась, пол стал уходить из-под ног, и я машинально схватился за деревянную стойку регистратуры. Парень скончался? Как так? Не может быть! Ему же всего девятнадцать! Это несправедливо, такого не должно быть!
Значит, я уже никогда не смогу поговорить со своим загадочным двойником или даже хотя бы посмотреть на него. Его действительно сбила машина, но у него было не просто сотрясение, а тяжелая черепно-мозговая травма, и он не смог выжить. Почему-то про это никому из близких сразу не сообщили. Тогда бы родители парня, конечно же, об этом знали и уже были здесь. А может, еще не успели сообщить, не дозвонились? Может быть, звонят на городской телефон, да они на работе. А мобильный? Стоп, какой мобильный? Сотовые телефоны у обычных людей стали появляться, когда я только родился. Значит, в мире Вальки и Матвея они появятся лет через двадцать пять, не раньше. Я все время забываю, в какое время я сейчас живу.
Но теперь это уже неважно. Факт остается фактом: шанса использовать единственную зацепку — найти Матвея Ремизова и попытаться расспросить — уже нет. Ну почему я решил идти к нему в больницу только сегодня? Нужно было в первый вечер отказаться пить «Агдам» с Валькой и бегом бежать на «Сухаревскую»… то есть на «Колхозную». В конце концов, выпить мы мы могли бы и сегодня, и в любой другой день. Студенты повод всегда найдут.
Хотя нет, и вчера ходить было бесполезно: получивший тяжелую черепно-мозговую травму и лежащий в реанимации парень вряд ли что-либо смог бы мне объяснить. Он, скорее всего, был без сознания и лежал в палате, весь в трубках и датчиках, под бдительным присмотром врачей. Попробуй остаться в сознании, когда тебя на полной скорости сбивает летящая машина! Но теперь погибший Матвей Ремизов, к сожалению, уже совершенно точно никогда и никому ничего не расскажет. Ему теперь всегда будет девятнадцать.
Женщина из регистратуры, которая к тому времени уже совершенно утратила всю свою строгость, напыщенность и «синдром вахтера», вдруг вскочила с места и подбежала ко мне, по-матерински погладила по плечу.
— Присядь, присядь, успокойся. Вот, выпей воды. Ну что же ты так? Понимаю, бывает… Подожди, я сейчас. Как тебя зовут?
— Алексей, — сказал я чистую правду. Вот уж никогда бы не подумал, что в этом мире я смогу безбоязненно представиться своим настоящим именем.
— Алексей? У меня второго сына тоже Алексеем зовут, Лёшенькой. В Афганистане сейчас служит, жду его, не дождусь. Полгода уже не видела. И писем два месяца нет. Невеста его тоже ждет. Возьми-возьми стакан, выпей. Вот так, хорошо. Тебе сколько лет?
— Двад… девятнадцать, — поправился я. Теперь снова нужно было врать.
— И ему девятнадцать.
Она со мной возилась, словно с маленьким. Я послушно сел на табуретку, которую мне торопливо придвинули, взял стакан и сделал несколько глотков. В голове по-прежнему шумело. Мысли путались. Усилием воли я попытался собрать их воедино, но у меня ничего не получалось. Если к сегодняшнему утру я уже немного успокоился и стал относиться к произошедшему со мной как к интересному и забавному приключению, то сейчас я окончательно понял, что здорово влип. Кажется, не получится у меня закосить под студента. Недолго музыка играла. Всего пару дней я успел попеть с пацанами «Звезду по имени Солнце» и «Алюминиевые огурцы» под гитару. Нужно срочно придумывать, как возвращаться назад.
Итак, час от часу не легче. Парень, за которого меня все принимают, скончался в больнице, и скоро об этом узнают все. Такие новости невозможно скрыть, как ни старайся. Он больше никогда не появится в общежитии. У Вальки больше нет лучшего друга. Они больше никогда не сходят вместе на «Кобру», не споют под гитару «Алюминиевые огурцы» и «Пачку сигарет», сидя на черной лестнице общежития, не съездят на картошку, не будут делить консервы, которые заработали, таская ящики в подвале у Арсена. В студенческих конспектах Матвея, которые я нашел на полке, больше никогда не появятся новые записи и рисунки на полях. Он больше не споет на рок-концертах, держа на плечах свою девушку. Валька, конечно, будет искренне горевать об утрате, но потом заживет своей обычной студенческой жизнью. В институте будут долго обсуждать случившееся, но со временем забудут, и все пойдет своим чередом. На мое место подселят нового соседа.
Скорее всего, из больницы скоро позвонят и в университет. А оттуда уже обязательно сообщат в общежитие. Обязаны сообщить. А это значит, что мне уже категорически нельзя туда возвращаться. Мое появление на пороге комнаты будет выглядеть более, чем странно. Я даже представил себе огромные вытаращенные глаза Вальки на простодушном добром лице. Получается, что я, только-только привыкший к нехитрому быту и макаронам по-флотски, снова остался один в совершенно чужом мире, и все, что у меня есть — это чужая одежда и чужой студенческий билет. Где бы разыскать того, что ради развлечения решил кинуть меня сюда, и надавать хороших тумаков? Ладно, фиг с ним. Как мне вернуться?
Пока я допивал воду из обычного граненого стакана и потихоньку приходил в себя, женщина уже кому-то звонила по телефону, явно волнуясь и постоянно поправляя край пышной прически. Точно такую же носила в молодости моя мама. Меня вдруг осенило: а что, если этот Матвей — какой-то мой дальний родственник? Троюродный дядя, например. Бывает же такое, что дальние родственники оказываются очень-очень похожими друг на друга. Да, зря я особо не обращал внимания на фотографии родных в семейном альбоме и торопливо их пролистывал, когда видел лицо какого-нибудь дяди Пети, которого никогда в глаза не видел. Вот зачем, оказывается, нужно знать свое фамильное древо.
Краем уха я слышал разговор дамы, очевидно, с кем-то из руководства.
— Николай Васильевич, тут к Ремизову пришли. Родственник. Ну, к парню, которого недели две назад привезли после ДТП на Дмитровке… Да, хорошо. Да, попросила его подождать. Плохо мальчишке стало от новостей, дала воды. Молодой совсем. Сидит тут на лавочке, белый весь. Жаль его.