– Мам, а ты знала, что химику Антуану Лавуазье во время Французской революции отрубили голову на гильотине? А перед этим он объявил своим друзьям, что, когда голова его отскочит, она будет еще очень долго моргать. – Она снова смотрит в книгу. – И последний раз он мигнул через пятнадцать секунд после того, как его обезглавили.
– Поразительно! – улыбаюсь я. – Представляю, как ему должно было быть больно. – Потираю руки. – Ну-ка, девочки, сменим тему. Думаю, сейчас самое время немножко поболтать.
– Отлично! – Дейзи захлопывает книжку.
– Элла! Хочешь поболтать?
Элла приподнимается на локте и, нахмурив брови, смотрит на меня.
– Я, между прочим, повторяю домашнее задание.
– Вижу, – одобрительно киваю. – Но может, хоть минут на пять отвлечешься, а? Слышишь?
Она тяжело вздыхает и кое-как, чуть не кряхтя, принимает сидячее положение.
– Если это про беспорядок в моей комнате, скажу сразу, что приберусь в выходные. И не надо читать мне нотации.
– Нет, я вовсе не об этом хотела поговорить. – Я сажусь на подлокотник кресла. – Скорее, о мальчиках. Ну, скажем, о тебе и о Джеми, о том, как вы представляете себе будущее.
– Господи! Ты что, смеешься?
Она встает и складывает на груди руки. На ней обтрепанные почти до дыр джинсы. Мерфи лапой пытается поймать бахрому, тянущуюся от штанины по пола.
– Если начнешь давать всякие дурацкие советы насчет мальчиков, я уйду.
– Прошу тебя, Элла. – Я вытягиваю руки ладонями вперед. – Прошу, выслушай меня.
Она смеется – саркастично, почти издевательски. Я стискиваю зубы: только бы не взорваться.
– Могу поспорить, до восемнадцати лет ты была чистенькая такая, аккуратненькая девственница. Ну что ты можешь рассказать нам про мальчиков?
– Может, я действительно отсталая по вашим меркам и не очень-то потакала в их домогательствах, но не забывай, что я как-никак родила вас двоих…
Тут я прикусываю язык и перевожу дыхание, напоминая себе, что речь не обо мне, что мне нужно постараться не замечать неприязни Эллы и убедить ее выслушать меня.
– Дело в том, Элла, что ты быстро растешь, и…
Я умолкаю, пытаясь найти правильные слова.
– И что?
– И торопить этот процесс не всегда хорошо, – продолжаю я. – Порой мы хотим поскорей стать взрослыми, а время еще не пришло. От этого у нас могут быть большие неприятности.
– У нас? У кого это – у нас?
– У вас, Элла. У вас, у кого же еще.
Я встаю перед ней. Особенного толку в этом мало, ведь она выше меня ростом, зато теперь я могу расхаживать по комнате.
– Я понимаю, ты не хочешь, чтобы с тобой так разговаривали, но пойми и ты, тебе еще только пятнадцать лет, и это факт.
– В субботу будет шестнадцать, – быстро вставляет она. – И мы будем отмечать, не забыла?
– Дело в том, – продолжаю я, стараясь говорить тверже, – что ты моя дочь, и ты живешь в моем доме, и я бы хотела, чтобы ты вела себя так, как должна себя вести всякая порядочная девочка.
Дейзи ерзает в кресле и цокает языком.
Элла смотрит на нее, но лишь секунду, а когда снова поворачивается ко мне, взгляд у нее какой-то ломкий, и я больше не сомневаюсь, что ступила на скользкую дорожку и в любое мгновение могу не удержаться.
– Ах, ты, значит, шарила в моей комнате.
– Да, я была в твоей комнате, но не шарила, как ты выражаешься.
Недоверчивость на ее лице сменяется обидой, а потом гневом.
– Ты моя дочь, и я очень люблю тебя, – продолжаю я. – И желаю тебе только добра.
Она все еще сердито смотрит на меня, но вдруг трезвонит телефон, и Дейзи вскакивает, чтобы ответить.
– Отдохните немного, – говорит она, протягивая мне трубку. – Мам, тебя.
– Кто? – шепчу я.
Она пожимает плечами.
– Мы договорим позже, хорошо? – поворачиваюсь я к Элле.
Та молчит. В последний раз с ненавистью бросает на меня взгляд и уходит. Слышу, как ее каблуки барабанят по ступенькам – она бежит к себе.
Беру у Дейзи трубку:
– Алло?
– У твоей дочери приятный голос.
У меня сжимается сердце: снова Орла. Вся моя решимость испаряется мгновенно, как капля воды на раскаленной плите.
– Грейс!
Я кладу трубку, беру аппарат, иду через кухню и спускаюсь на три ступеньки вниз, в подсобку. Через несколько секунд он снова звонит. Я не отвечаю. Отключаю звонок, вижу, как вспыхивает дисплей и наконец гаснет – на другом конце трубку повесили. Стою, сложив руки на груди, жду. Это повторяется несколько раз, и мне становится ясно, что настроена она решительно и прекращать не собирается. Когда дисплей вспыхивает уже в десятый раз, отвечаю:
– Чего тебе надо?
Говорить стараюсь спокойно, кажется, получается, но колени дрожат, и ноги подкашиваются. Снова беру себя в руки.
– Говорю, голос у твоей дочери совсем как у тебя. Она на тебя похожа?
– Чего тебе надо, Орла?
– Поболтать, – беззаботно отвечает та. – Чего же еще?
– А вот мне не хочется с тобой болтать, – говорю я. – Так что больше не звони.
– Послушай, Грейс, чего ты на меня дуешься? – В ее голосе слышится недоумение. – Почему бы нам не встретиться, не провести вместе часок-другой? Ведь когда-то мы дружили.
– Вот именно – когда-то. Двадцать четыре года назад.
– Но мы же все равно были подругами. Причем близкими. Настоящего друга найти не так-то легко, ты не согласна?
– У меня хватает друзей. И я вполне ими довольна.
– А я хочу с тобой встретиться, – говорит она, на этот раз более уверенно, и за внешне вполне доброжелательным и дружелюбным голосом я ощущаю холодную сталь.
– А я – нет, – твердо отвечаю я. – И хочу, чтоб ты мне больше не звонила.
– Не понимаю. – Она громко вздыхает.
Я жду.
– У нас же с тобой было столько общего, вспомни. Разве нет?
– Все это было давно… и неправда.
«Похоронено и забыто», хочется сказать, но я этого не делаю.
– Ну хоть разок. Давай хоть разок встретимся. Ради нашего прошлого.
– Какого именно прошлого?
– Ты что, хочешь сказать, у нас с тобой в прошлом не было ничего хорошего? Неужели все годы нашей дружбы будут окрашены тем, что случилось потом?
Я снова вспоминаю Розу. Она мне во всем доверяла – безоговорочно, бесконечно. Знакомая печаль сочится и заливает душу, как сок помятого до несъедобности плода.
– Да, будут, – отвечаю я.
– Грейс, я переменилась, теперь я совсем другая. – Она понижает голос до шепота. – Честное слово. Не могу объяснить… По телефону все звучит как-то глупо, и мне кажется… я боюсь, что ты мне просто не поверишь.
Она смеется, и этот звук раздражающе скрежещет у меня в голове.
Я отнимаю трубку от уха и держу ее на вытянутой дрожащей руке, чтобы только не слышать ее взвинченного голоса.
– Понимаю, все это может показаться довольно странным, прошло столько времени, и вот я снова явилась, позвонила, но прошу тебя, выслушай меня. Я приехала в гости к маме. Сейчас она в Эдинбурге живет. В Мерчистоне. А папа, ты знаешь, наверно… несколько лет назад он умер.
Я снова прикладываю трубку к уху.
– Мне очень жаль. – Мне действительно его жаль. – Мне очень нравился твой отец. Он всегда ко мне хорошо относился. И твоя мама тоже. – Секунду молчу. – И я ее тоже любила.
– Я знаю. Все это было очень грустно. Папа сильно болел, мучился, ему было очень больно, но в конце успокоился и… ну… В общем, всем нам придется рано или поздно…
– Ты говоришь как настоящая американка.
– Правда?
– Интонация. Некоторые слова.
– Это благодаря Канаде. Я жила там довольно долго.
– А как твоя мама?
– Нормально. Снова вышла замуж. Счастлива с новым мужем. Мюррей Купер его зовут. Добрый малый, как ты говоришь.
Я напряженно пытаюсь уловить в ее голосе хоть капельку озлобленности или обиды, но ничего такого не слышу. Может, она и вправду изменилась? Отбрасываю эту мысль, вспомнив слова Юана: «Выясни, чего она хочет».
– Зачем ты хочешь встретиться?
– Длинная история. Лучше говорить тет-а-тет.
– А какое отношение эта твоя длинная история имеет ко мне?
Стараюсь говорить легко и свободно, а у самой челюсть трясется, во рту пересохло, каждое слово дается с трудом.
– Успокойся, Грейс. Это совсем не то, что ты думаешь, – таинственно говорит она, и в интонации ее слышится радость. – Давай я заеду к тебе завтра, идет?
– Нет, – быстро отвечаю я. – Лучше я к тебе. И не завтра. Давай в четверг.
– В Эдинбурге?
– Да. Мне все равно там надо купить кое-какие материалы – кисти, акрил и все такое.
– Ты все еще занимаешься живописью?
– Где встретимся?
– Есть один ресторанчик, на середине Кокберн-стрит, с левой стороны, если ехать к центру. В час устроит?
– Отлично.
– С нетерпением жду.
Слышу, она улыбается.
– До встречи.
И все, тишина, но ноги мои продолжают дрожать в коленках и больше не держат – я опускаюсь прямо на пол. Минут пять, не меньше, сижу без движения, пытаюсь осмыслить степень своего испуга. С одной стороны, она говорила дружелюбно и заинтересованно, но с другой – была напориста, бесцеремонна и довольно решительна. Возможно, ей просто хочется возобновить нашу дружбу, но это вряд ли. Орла никогда и ничего не делала просто так, у нее всегда были тайные намерения и планы, и, как напомнил мне Юан, пока она не добьется своего, не остановится. Вспоминая прошлое, мне не понадобилось много времени, чтобы прийти к твердому убеждению: даже если в ней осталась лишь половина прежней неудержимости и способности манипулировать людьми, мне надо ее очень и очень опасаться. Осторожность и еще раз осторожность. Нельзя снова впускать ее в свою жизнь, ни в коем случае. Зачем мне это живое напоминание случившейся много лет назад трагедии? А кроме того, я не хочу, чтобы она появилась рядом с Полом и моими девочками в свете того, что ей обо мне известно.
Июнь 1978 года – 1982 год
Мать Орлы – француженка. Она носит аккуратные черные костюмы с узкой юбкой ниже колена и коротеньким, свободного покроя жакетом с квадратными карманами и большими пуговицами. На ней всегда какой-нибудь шелковый шарфик с узорами, который она обычно три раза оборачивает вокруг шеи и подтыкает под воротничок. И еще она неизменно надевает не колготки, а чулки. И туфельки с каблуками в три дюйма. Губы красит красной помадой, хранит которую в холодильнике. Духи ее одновременно и простенькие, и очень необычные, и это мне в ней чрезвычайно нравится. За мойкой посуды она всегда напевает печальные песенки. Она курит сигареты открыто и вызывающе, затягивается, закидывает голову и пускает в потолок кольца дыма. Меня она называет «mon petit chou»