— Is this innuendo?[18] — пошутил он, имея в виду замену уличного джинсового костюма на куда более волнующую домашнюю одежду, и не замечая каламбура, возникающего из-за названия заглавной песни альбома.
— Yes, you’re absolutely right. It’s «Innuendo»[19], — с подчёркнутой серьёзностью ответила Станислава, улыбаясь одними глазами.
Позже Макс не мог вспомнить, как они оказались рядом, и как он решился её поцеловать. Просто он вдруг увидел её лицо так близко, что ещё до поцелуя почувствовал обволакивающую мягкость её губ и дразнящую упругость быстро жалящего языка.
Когда они перестали целоваться, семиминутная «Innuendo» уже сменилась второй вещью, «I’m going slightly mad»[20], которая, как разобрал Макс, была про то, что это наконец-то случилось: Фредди сходит с ума, а одна тысяча и один жёлтый нарцисс начинают танцевать перед ним.
— I’m going slightly mad. It finally happened. Happened[21], — повторила Станислава вслед за Фредди, и неожиданно перешла на русский: — Смешно, что слова так подходят. Но это правда.
Через десять минут нацеловавшийся до одури Макс летел вниз по ступенькам, с восторгом выкрикивая про себя слова четвёртой песни: «I can’t live with you. But I can’t live without you!»[22], делая упор на второй фразе, которая (как, впрочем, и всё остальное этим очень ранним утром) была про Станиславу. До начала отгрузки оставалось не больше часа, за который ему предстояло пробежать через весь город. Он добежал вовремя и, отлично разогретый, закидал двести ящиков в таком сумасшедшем темпе, что даже успевал приплясывать от нетерпения у, как ему казалось, еле-еле ползущего транспортёра.
В райцентре один из трёх частников отказался принимать товар, явно пытаясь сбить цену, но Максим, которому сегодня не просто везло, а, как тогда говорили, пёрло, быстро пристроил отказную партию в другом месте. Правда, дальше везение чуть не закончилось — на обратном пути водитель пробил два колеса, и в столицу области они вернулись за полночь. Марат предложил заночевать у него. Макс уже начал прикидывать, что лучше: до утра маяться бессонницей, думая о Станиславе, или отправиться пешком к медикам на окраину, чтобы за полтора часа пути окончательно вымотаться и уснуть поближе к ней, как вдруг водитель обмолвился, что едет ночевать к семье, вывезенной на лето в деревню, а путь к деревне лежит через ту самую окраину, где стоит общежитие медиков («и ещё — Ленин дом», — напомнил ликующему Максу вредный внутренний голос).
По дороге этот голос прорезался снова, чтобы сказать: «прежде чем лететь на девятый этаж, ты, как честный человек, должен посмотреть, есть ли свет в окне у твоих медиков на втором, а ещё лучше взглянуть на окна Лены, чтоб попытаться понять, не вернулись ли на дачу родители». Но для обоих названных действий требовалось дойти до общежития и обогнуть его, а окна Станиславы было видно с трассы. Когда до поворота, после которого открывался этот лучший в мире вид, оставалось несколько секунд, Макс уже не мог думать о правильных и неправильных поступках — он представлял, как машина сейчас повернёт, и он узнает, что Станислава ещё не спит.
Она действительно не спала. Это выяснилось, когда он влетел на девятый едва ли не быстрее, чем утром спустился на первый. Сердце колотилось где-то в районе горла, пока он деликатно стучал в дверь, хрипло и восторженно выдыхая финал четвёртой песни, где варианты «не могу жить с тобой» и «не могу жить без тебя» больше не чередовались:
«I can’t
Live without you,
I can’t
live without you,
I can’t
live without you,
baby, baby, baby…»
Она открыла очень быстро. Макс забормотал: «Там ребята к госам, у них завтра, спать уже легли, а у тебя свет, и это, в общем, я подумал…», но Станислава его перебила:
— Ты есть хочешь?
И, не дождавшись ответа, добавила:
— Правда, вода в душе только холодная…
Во время ужина (яичница и салат из свежей капусты) взбодрённый ледяным душем Макс чувствовал себя великолепно. За отличную работу Марат выдал ему пятьсот рублей (авансом, не иначе, думал довольный успешной сделкой Макс). Поэтому сегодня сцена «двое на кухне» имела совершенно иной вид, гордый и правильный. Не запутавшееся ничтожество с чужим призом, а удачливый добытчик и женщина, ради которой он старался. Правда, слишком уж семейный финал этой сцены — Станислава сообщила о том, что застелила для него вторую кровать — несколько обескуражил Макса, но, рассудил он здраво, после предыдущей бессонной ночи и крайне напряжённого дня это оно и к лучшему, а лучшее и завтра вечером никуда теперь от него не денется.
Положив голову на подушку, он моментально провалился в какой-то странный видеоклип. По транспортёру шли ящики, потом прозрачные бутылки с жёлто-янтарным пивом вылетали из ящиков и начали кружиться перед Максом, а за кадром пел Фредди:
«One thousand and one yellow beer bottles
begin to dance in front of you».[23]
Вдруг в звукоряд вклинился тихий женский смех. Даже находясь внутри сна, Макс понимал, что это смеётся Станислава. Он приподнялся на локтях и спросил, что её насмешило. Вместо танцующих бутылок перед глазами появилась спинка кровати (они спали голова к голове).
Оттуда донеслось:
— Так, ничего особенного. В это невозможно поверить, но мы, кажется, и правда легли спать.
Ещё раз хмыкнув, Станислава заметила:
— Жалко, телевизор перед сном не посмотрели — выглядело бы всё ещё приличнее. И смешнее.
Макс резко поднялся, сев на кровати по-японски[24].
— Да, я понимаю, но… Скорее всего, я очень устал, ведь несколько ночей… точнее, не несколько, а вчера ночью не спал. В общем… Ну, короче, я не могу ничего гарантировать. В смысле результата, — осторожно уточнил он.
В груди появился знакомый по первому свиданию с Леной холодок, а сердце, уже без каких-либо физических нагрузок вроде бега вверх по лестнице, снова как с цепи сорвалось.
Станислава перестала смеяться и тоже села, но иначе — обхватив колени руками. Теперь они смотрели друг на друга, разделённые невысокими спинками кроватей и двумя метрами предрассветных июньских сумерек.
— Мне не нужен результат. Мне нужен ты, — сказала Станислава.
Полученный от Марата аванс Макс до копейки истратил на следующий же день. Поздним утром он притащил ей охапку крупных тёмно-бордовых роз, пачку американских сигарет, гроздь бананов и плитку швейцарского шоколада.
Вечером медики со второго уехали, оставив ему квартиру, но к вечеру Максим уже жил у Стаси.
Наверняка первая неделя их романа была под завязку набита если не событиями, то всякими дурашливыми репликами, страшно важными для них обоих признаниями и очаровательно-глупыми нежностями. Однако какие-либо детали, диалоги и другие подробности тех дней очень быстро исчезли из памяти. Несколько лет спустя он неоднократно пытался восстановить их и напивался, с каждой новой рюмкой всё истовее веря, что именно эта порция алкоголя дарит ему самый верный шанс. Что именно после неё он ещё удачнее нырнёт в глубины сознания и окажется перед входом в какую-нибудь подводную пещеру, где неизвестно кто и неизвестно зачем, спрятал весь материал, отснятый памятью в те волшебные дни.
Во время таких погружений ему нередко попадались обрывки искомой плёнки, но лишь одна выловленная сценка содержала хоть какое-то подобие действия и проходила по разряду кинематографа, а не моментальной фотографии.
Жарким полднем они выходят из общежития и направляются туда, где, как им представляется, должна находиться река. Долго идут через заброшенную промзону по утонувшим в траве железнодорожным путям (на этих кадрах, которые, как и весь фрагмент, были сняты в чёрно-белом цвете, он всегда чувствовал аромат креозотовой пропитки из разогретых солнцем шпал). Вот он несёт Стасю на руках, а вот они продолжают движение, но теперь она сидит у него на плечах, высматривая реку. Входят в воду с крохотного песчаного пляжа, и медленно, держа головы над водой, плывут к железнодорожному мосту. Он движется сбоку от неё и, не отрывая взгляда от её лица и собранных в хвост длинных рыжих волос, тараторит без остановки; она смотрит вперёд, но по тому, как она улыбается, видно, что его болтовня ей приятна. Правда, понять, о чём он говорит или чему она так хорошо улыбается, невозможно — эпизод снят без использования микрофона.
Немота героев вызывала досаду, но именно она придавала сцене значимость, оставляя пространство для фантазий о чудесных, полных взаимной влюблённостью диалогах. Ещё более значимым этот немой отрывок делал саундтрек — при каждом просмотре, Макс, заездивший плёнку до дыр, слышал за кадром «These are the days of our lives»[25], восьмую песню с «Innuendo». Она и в дни съёмок казалась Максу выдающейся, но на себя он её не примерял — тогда ему не хотелось возвращаться в прошлое, ему хотелось поскорее рвануть в прекрасное будущее, где будут деньги, идеальные девушки и не будет призыва в армию; зато впоследствии песня каждый раз вышибала из него дух пророчеством, сбывшимся до буквы:
«Sometimes I get to feeling
I was back in the old days — long ago.
When we were kids, when we were young
Things seemed so perfect — you know?
The days were endless, we were crazy — we were young
The sun was always shining — we just lived for fun
Sometimes it seems like lately — I just don’t know