Владим Владимыч,
Разрешите представиться —
Фатьянов.
Вы меня, конечно, вряд ли помните.
Я мальчишкой бегал слушать вас.
На дворе апрель.
Как душно в этой комнате!
Просторная Москва.
Мы давайте всё устроим иначе.
Выйдем
В пляску бешеных ветров.
Это дом?
Да нет, Владим Владимыч,
Это называется
Метро.
Что ж… войдем.
Я покажу охотно вам.
Под землей у нас светло, как днем.
Мы доедем с вами до Охотного,
А потом по улицам пройдем.
Все здесь
Нашими руками леплено,
Заграниц не брали мы внаем.
Что сказали вы?
Великолепно?
Да, Владим Владимыч,
Сознаем.
Вам при жизни видеть бы вот это.
Трудно мне за вами поспевать.
Узнаю в вас гражданина
И поэта.
Правда, хочется кричать
И воспевать?!
И сказать, немного успокоясь:
– Нет планеты лучше из планет,
Что планета?
Вот подходит поезд,
Даже поезда
На свете лучше нет!
Штурмовали землю мы ночами,
Плавуны не победили нас.
Почему вы вдруг,
Владим Владимыч,
Замолчали?
Жить хотите?
Понимаю вас!
Ваша смерть
До боли ощутима
В миллионах
Любящих сердец.
Вы б сказали смерти нам причину,
Мы б причину к стенке,
И… конец!
Мы б за вас
В огонь пошли бы,
В воду
И у смерти вырвали б тогда.
И в апреле
Над тридцатым годом
Не склонились бы знаменами года…
Ну…
Теперь поднимемся на площадь,
Жизнь гудит,
Во все моторы мчит.
Что вы сделали…
Смотрите, как полощет
Ветер
С траурной каемкой
Кумачи.
Ну, оставим,
Упрекать не буду.
Вы себе открыли в вечность дверь,
Только
Двести миллионов
Не забудут
Глупую
Бездарнейшую
Смерть.
Вот теперь сюда смотрите в оба,
Помните —
Глухой Охотный ряд —
Нет его!
Красавцы небоскребы
На ушко с луною говорят.
Люди взгляд
Куда только ни кинут,
Света
И простора водоем.
Алексей Максимыч тоже нас покинул,
Мы Тверскую
Горьковской зовем.
На Совете сталинских наркомов
Вывод сделан —
Старую сломать.
Эта новая вам тоже не знакома,
Познакомьтесь,
Кланяйтесь, дома!
Вы в волненьи, вижу, розовеете,
И глаза витрин немножко странны.
Вот и Моссовет,
А в Моссовете
Лучшие избранники страны.
Были б живы —
Стали б депутатом,
Вас в Верховный выбрали б Совет,
Бой идет,
И нам нужны плакаты.
Нам необходим
Такой, как вы,
Поэт.
Вы всегда мечтали о посеве —
Вы посеяли,
Но очень трудно жать.
Лучший ученик
По-прежнему Асеев,
Остальным осталось
Подождать.
Я слежу за вашим зорким взглядом.
Пушкин?!
Улыбается?.. Узнал?..
Вам теперь стоять совсем уж рядом —
Рядом площади
И рядом имена.
Мы теперь на это смотрим проще:
Век вас
С гением
Давно уже сковал.
Вот смотрите —
Это ваша площадь,
Ширина проспектов какова?!
А огней какое ожерелье —
Свет до неба,
Свет на мостовых.
Вся страна действительно жалеет,
Что сегодня
Нету вас в живых.
Мы несем для вас венки и розы.
Нет!
Мещанам вас не освистать!
Ваше имя мы возводим в лозунг —
Мы возводим вас
На пьедестал.
Мы дадим вам бронзы многопудье,
И во всей стране,
Во всех краях
Создают вам памятники люди,
Социализм
Построивши в боях.
Лирическое отступление
Вам с детских лет еще знакома
Походка осени, когда
В окно обветренного дома
Слезливо просится вода.
Когда уже вцепились стужи
Рукой безжалостной в цветы,
Рябые, сморщенные лужи
Водой с краями налиты.
Деревья, мне бы приодеть их,
Стоят общипаны, голы,
Идут прохожие, и ветер
Им подымает подолы.
В пригоршни листья заграбастав,
Он понесет их кое-как,
Не оглянувшись, скажет: «Здравствуй!» —
Убитый осенью «земляк».
И, не судя об этом строго,
Оброним вслед ему: «Шутник,
Иди, ступай своей дорогой», —
И приподымем воротник.
Придя к калитке у рябины,
Отломим веточку себе,
Забыв про то, что у любимой
Висок заметно поседел.
И что давно все дети в школе,
Что им уже по десять лет,
Рябины веточку проколем
И запоем, повеселев.
Что, мол, еще длинны дороги,
Что можно с песнями дружить,
Прошедшим бури и тревоги,
Еще нам долго жить да жить.
Что пусть летит любая вьюга,
Преодолеем… не беда,
Обрадуемся встрече друга,
Андрей Васильевич!
Куда?
– Ты где ж пропал?
– Работа, милый.
– Куда направился?
– Туда,
Куда с необычайной силой
Меня толкают все года…
– Так, стало быть, в колхоз к Наташе.
– Ты угадал…
– Еще бы…
– Вот
Глаза закрою,
Вижу, машет
Рукой Наташа у ворот.
Как помнишь, в тот прощальный вечер.
В ресницы спряталась роса…
Льняные волосы на плечи
Пригожий ветер разбросал…
Он замолчал… Мы закурили.
Но чувств никак сдержать нельзя,
Мы очень долго говорили,
Молчали, как молчат друзья.
– Ну что ж, счастливо…
– Да… до встречи.
– Пиши…
– Да мы ведь не навек…
Ушел, слегка сутуля плечи,
Широкоплечий человек.
Я постою еще немного,
Взгляну на первую звезду,
Потом опять своей дорогой
Шагами тихими пойду.
На станции народу тьма,
В вагоне не дохнуть,
Гремят бутылками…
Впотьмах
Не почитать и не уснуть.
– Товарищ, нет ли закурить?
– Пожалуйста!
– Мерсю!
Пытался с ним заговорить
Сосед дорогу всю.
Андрей сначала отвечал,
Потом махнул рукой,
Смотрел, как в фонаре свеча
Сгибалася дугой.
Как убегают вдаль столбы
Размахом длинных ног,
Так убегают от судьбы
В распутицу дорог.
Вот так летят навстречу дни,
Догонят – улетят.
И как мелькнувшие огни
Лишь издали глядят.
По ним едва отыщешь след свой
И направленье дней,
Но вы же знаете, что детство
Нам издали видней.
И мы, вцепившись взглядом зорким,
Вдруг узнаем его:
Оно стоит, как на пригорке,
Особо от всего.
Босое, с тонкими ногами
Кричит нам: «Не вернусь!»
Но мы его, как ноты гаммы,
Все знаем наизусть.
Как ноту «до»,
Мы помним дом,
В котором родились.
Как ноту «ре»,
Песок у рек,
Весну и первый лист.
Как ноту «ми»,
Мы помним мир,
Раскрывшийся для нас.
Ночное… страх
И свет костра,
И самый первый класс.
Как ноту «соль»,
Мы помним сов
И ягоды в лесах,
И сказки мам,
И ласки мам,
И бабочек в цветах.
И нотой «ля»
Учителя
Запомнились навек,
Обыкновенный за окном
Прохожий человек.
Как ноту «си»,
Ночную синь
Иль вечер голубой,
Когда «горим»
И говорим,
Что «ты» на «век» любовь.
Коль время, словно катафалк,
Увозит что-то вдруг,
Забудем мы, как ноту «фа»,
У нас неважный слух.
И нам не вспомнить… мы вздохнем,
Отгоним мысли прочь,
Глаза закроем и заснем.
Врезался поезд в ночь.
Андрею снилось…
Еле-еле
Просвечивал рассвет.
Мороз… запахнуты в шинели
Его семнадцать лет.
Ему ли холода бояться
В метели боевой:
Шагали рядом восемнадцать
Ровесников его.
Однажды…
Стало ему двадцать,
Он был высок, плечист,
В глазах, когда он улыбался,
Горели две свечи.
Отряд дорогой пропыленной
Шагал, не зная сна,
Шла рядом по траве зеленой
Тревожная весна.
Дразнила, голову кружила,
Шептала про любовь
И оголтело пела в жилах,
С ума сходила кровь.
И вот однажды тропкой узкой
Идя, не чуя ног,
Отряд был окружен Маруськой,
Любовницей Махно.
. . . . . . . . . . .
Дело было к лету,
Дорога далека.
Рваные штиблеты,
Прострелена рука,
Линейная винтовка,
Далекий путь,
На остановке
Не отдохнуть.
Съедены галеты,
Дорога далека.
Рваные штиблеты,
Прострелена рука.
– Что ж ты, товарищ, шутить перестал?
Аль ты, товарищ, немного подустал?
Сердце, товарищ, свое раствори,
Сядем… покурим,
Поговорим.
– Не стоит вниманья, товарищ командир,
Вот пятки протерлись почти что до дыр.
Не стоит вниманья…
Ничто…
Нипочем…
Сумка пустая висит за плечом,
Нарезом винтовки
Извилистый путь,
На остановке
Не отдохнуть.
В жилах гуляла шальная кровь.
Где звала и стонала любовь.
Упасть бы на землю,
Шептать ей слова,
И без конца
Целовать… целовать.
Да что там…
Да где там…
Дорога далека,
Рваные штиблеты,
Прострелена рука.
На тропке на узкой,
Как в печке, темно,