Что детям нашим не приснится…
Мои ровесники на юг
Хотят как ласточки, как птицы.
Им очень холодно в котлах,
Оборванным и грязным.
Об этом в их простых сердцах
Не узелок завязан —
Большая рана навсегда,
Зачем ее тревожить…
Мне эти давние года
Как в сердце острый ножик.
Я вижу: в даль, как на маяк
С остриженной косою
Идет любимая моя
Девчонкою босою,
Кричать: – Газет! Кому газет!
«Известия»! «Вечерка»!
Кого толкают – обронят вслед —
Паршивая девчонка.
Она по улицам идет
Бездомная, чужая,
Хотя со всех сторон народ
Стеною окружает.
Идет народ, глядит народ.
– Подумаешь… диковина!..
И это
Двадцать пятый год.
Его напомнил мне Бетховен.
Но разве про юность мою
Скрипки сегодня поют?..
Звуки бушуют и рвут на куски
Сердце в неистовом раже.
Если металл зажимают в тиски,
То себя он чувствует так же.
Кому это надо, чтоб я узнавал
Лишь черное жизни короткой.
Маэстро,
Уймите возможный шквал
Чтоб стал он, как лирика, кроткий.
Уймите, маэстро,
Чтоб жизни года
Не двигались с музыкой вровень.
Ну, как это,
Как он их смог разгадать
Этот Людовиг ван Бетховен.
Как это он разглядел сквозь века
В жизнь мою скрытые дверцы.
Некуда деться. Его рука
Хватает меня за сердце.
Не трогай!
Куда без него я пойду
Пустой, как рожок пастуший,
Я песнь соловья в предрассветном саду
Еще до конца не дослушал.
. . . . . . . . . . . .
Жизнь идет
Намеченным путем,
И мы, товарищ дорогой,
Живем с тобой…
Живем.
Не надо нам с тобой дворцов
И всяких прочих див,
Пусть только сердце бубенцом
Колотится в груди,
Пусть только ветер за окном
Немножечко б утих.
Легли у самых наших ног
Хорошие пути.
Коль скажет жизнь:
– Оставь стихи,
Иди в сраженья, в бой.
Мы снова
В тысячу стихий
Пойдем, товарищ мой.
Мы знаем, что не дремлет враг,
И мы не спим…
Темно.
Полощет ветер алый флаг,
Стучит в мое окно.
Встреча
В доме сутки суета,
То не то, и то не так;
Сбился с ног Кузьма Степаныч,
Сбились мать, невестка, дочь.
Несмотря на дождь и на ночь,
Сам зампред Лука Романыч,
В дом зашел кой-чем помочь.
Чисто вымыты полы,
В ряд все сдвинуты столы,
На них скатерти белы,
Розы свежие алы,
И настойки на столе,
А настойкам по сто лет.
Как же может быть иначе?
Сутки дед Фома не спит,
Сутки мать от счастья плачет,
Сон пропал и аппетит.
Завтра тот, о ком мечтали,
Говорили вечерком,
На кого не раз гадали,
Ждали долгими годами,
Завтра он вернется в дом.
Сын-герой! Не из последних,
Сын-моряк, герой морей,
Сын, отца прямой наследник,
Счастья Родины своей.
Завтра он придет обратно,
В круг заждавшейся семьи,
Парень бравый, парень статный,
Старшина второй статьи.
За семь километров, как на беду,
Поезд замедлил ход.
Спрыгнуть бы с поезда на ходу.
И через поле, болотом вброд,
К дальним березам, что машут ему,
Сбегают с пригорка навстречу…
Родина! Разве такую отдашь кому.
Родина! В травах звенит кузнечик.
Родина! Спелые вишни в саду.
Родина! Ивы по пояс в пруду.
Родина! Звездный вечер,
Нежные речи.
Березы, березы бегут навстречу!
Ах, встреча, встреча весела!
Побольше б в жизни встреч!
Его встречало полсела,
Рвались гармошки с плеч.
Смеются близкие, друзья,
И плачет нежный друг.
Он всех бы обнял, да нельзя,
Не хватит просто рук.
Как не хватает ему глаз,
Всмотреться далеко.
И песня птицей поднялась,
Свободно и легко:
«Возвратился из похода,
Паренек хорошенький,
Мы пойдем с тобою к дому
Хоженой дороженькой.
На платке, что мне на память
Завязал ты узелок,
Сам, своими же руками,
Ты развяжешь, голубок.
И в хороший этот вечер,
Скажешь слово жданное,
Ведь сегодня наша встреча
Самая желанная».
И моряк развязал на платке узелок
И на девичьи плечи
Накинул платок.
Что ж, что на людях негоже —
Люди улыбаются.
Ну а песня? Песня что же?
Песня продолжается.
«Я покой в любви искала,
Но покой в любви какой?
Но любовь не потеряла,
Потеряла я покой.
Если писем не бывало,
Сад, казалось мне, завял,
Иль я друга потеряла,
Иль он совесть потерял».
Гармошки ликуют и глушат друг дружку,
Так что ж нам мешает, станцуем, подружка!
А ну, выходи, вызывай,
Плавной павою проплывай,
Словом ласковым называй,
В хоровод зазывай:
«Каравай, каравай, кого хочешь —
выбирай»…
«Я бы выбрала Егора, не подходит Егор,
Выбираю ухажера, а какой он ухажер?»
Каблуки за каблуками,
Сапоги за сапогами,
Паренек за девушкой,
Да угнаться где уж там!
А ну, пареньки, снимай пиджаки,
Выходи на круг, завлекать подруг!
И вот он дом. Таков как был —
Не тронутый войной.
Дымок над крышей из трубы,
И над багряной бузиной
Шмели, стрекозы. Как тогда.
В туман ушедшие года,
Года похожи на суда,
Что не вернулись из боев
В родные города.
Тихо скрипнуло крылечко,
Три ступеньки низкие,
Бьется девичье сердечко,
Золотое близкое.
Три ступеньки в дом родной,
Но словно нет их ни одной.
Через три ступеньки разом
Морячок перешагнул,
Повернулся. Милой глазом
Незаметно подмигнул.
Заходи, мол, и не бойся.
Руку дал. Заходи.
Ах, какое беспокойство.
В сердце девичьем, в груди.
Поднялась она, как пава,
На скрипучее крыльцо,
Знать, на то имеет право,
Но зарделось вдруг лицо.
Люди хлопали в ладоши.
Где же сваха? Как же сват?
Ничего. Жених хороший,
А невеста – сущий клад.
Он сел с отцом под образа.
Как надлежало сесть,
И от знакомых лиц глаза
Никак не мог отвесть.
Отец разлил настоек сок,
По полной чашке каждому.
И голос стал его высок,
А вид важнее важного.
И он сказал: «Я пью за вас,
Сыны мои надежные,
За тех, кто Родину нам спас,
В года боев тревожные.
Я пью за ратную семью,
За славу беспримерную,
Так, значит, за тебя я пью,
Мой сын – опора верная».
Чокнулись, грянули дружно «ура»,
Что же, гулять, так гулять до утра.
Но тут поднялся дед Фома,
Расправил гордо бороду.
Точь-в-точь такую, что сама
Идет, метет по городу.
И он сказал: «Дозволь, браты,
Дозвольте, поколение.
А расскажи, что сделал ты,
Векам на удивление.
Как ты противился судьбе,
Не взял ли море вброд,
За что три ордена тебе
Пожаловал народ?»
И снова сел. И ждал ответа.
А внук поднялся и сказал:
«Так что же, дед, к примеру этот. —
И он на орден указал. —
Я вброд морей не проходил,
По дну пешком не хаживал,
Я бил врага, как ты любил,
И к нам ходить отваживал.
Они нам задали возни,
Да не пришлось им праздновать,
Нам было трудно, черт возьми,
Что лучше не рассказывать»…
«А ты рассказывай давай,
И чтоб был порядочек,
Голуба-Люба, наливай
Еще по полной чарочке».
Люба, видно, засмотрелась,
На того, кому мила,
Улыбнулась, заалелась,
Через край перелила.
Глядя на звезды
Распахнем окошко в звездный вечер
настежь.
Никого не ждем мы нынче в гости к нам.
Помечтаем вместе, дорогая Настя,
Посидим тихонько рядом у окна.
Где-то тихо-тихо возникает песня.
Одинокий ветер ходит по кустам.
Мимо звезд далеких
Ходит тонкий месяц
В бездорожье неба,
По глухим местам.
Ни в котором веке человек там не был.
Но мы завоюем эту высоту!
Мы откроем трассу в синем звездном небе,
Станцию «Юпитер»!
Станцию «Сатурн»!
Мы на дачу летом полетим ракетой.
– Что за остановка? – спросим мы в пути.
Проводник ответит:
– Полустанок это.
– «Марс»!
– Прощай, планета!
– «Вега»!
– Не сойти ль?
Ты представь – идем мы стройною аллеей.
Необычным цветом яблони цветут.
Тридцать солнц громадных, зорями алея,
В разных направлениях по небу идут.
Вдруг встречаем друга.
– Отдыхать?
– Ну, что вы!
В клубе «Красный пахарь» делаю доклад.
Мы проходим дальше,
А с афиш метровых
Говорят нам буквы о гастролях МХАТ.
Над Дворцом Советов полыхает знамя,
И на всей планете вечер. Тишина…
Мы откроем трассу.
Скоро ли?
Не знаю…
Окна в ночь раскрыты.