как-то до невозможности странно. Сознание расслоилось, воспринимая одновременно то, что внутри, и то, что снаружи. А потом чей-то громкий знакомый голос забубнил где-то наверху, и почему-то стало понятно, что надо вернуться. Он очнулся и повёл перед собой глазами.
Вокруг по-прежнему сидели его друзья-пилоты, молчаливо внимая очередному оратору, который, размахивая в запале руками, что-то горячо втолковывал окружающим. Это был кто-то из вакуумных физиков, кажется, Гена Запашный, и он наконец завершил длинный период и в упор уставился на испытателей. До Кобыша, кое-как прорвавшегося сквозь упругую плёнку, отделявшую его от внешнего мира, долетел обрывок финальной фразы:
— …интересно, что по этому поводу думают наши первопроходцы?
Испытатели переглянулись.
— Без комментариев! — сказал кряжистый сибиряк Женя Седых. — У нас не было времени поразмышлять на эту тему. Карантин и всё такое… Мы ещё не готовы. Извините.
Испытатели синхронно кивнули. Даже Вивьен Тараоки, ещё не принимавшая участия в полётах.
Во множестве глаз, устремлённых на них, последовательно отразились сначала изумление, потом недоумение, а затем разочарование.
Ли опять запустил пальцы в шевелюру, задумчиво посмотрел на Седых, тряхнул головой, шумно выдохнул и, наконец, произнёс:
— Ну что ж, нет так нет. Хотя, я надеюсь, что в самом ближайшем будущем услышу от вас что-нибудь стоящее.
Испытатели опять синхронно кивнули.
— Итак, — Ли оглядел присутствующих, — пока из внятно прозвучавших предположений есть только два — внезапно появившийся потолок дальности, возможно, зависящий от конструктивных особенностей ПП, и наличие некоего барьера в пространстве, не укладывающегося в существующие физические представления. Плюс некий биологический фактор, плюс феномен возврата корабля в точку старта…
— Эффект зеркального отражения, — обронил кто-то из физиков.
— Очень даже может быть, — продолжил Ли. — Поскольку никаких других версий пока не слышно, а отчёт на Землю надо отправлять хоть с какими-то соображениями, предлагаю всем поразмыслить над имеющейся информацией, а завтра в это же время собраться вновь и обсудить содержание отчёта. И наметить план работ в соответствии с открывшимися обстоятельствами. Какие-нибудь замечания или пожелания есть?.. Вижу, что нет. Тогда, дамы и господа, за работу.
Кобыш с Тёрнером вошли в каюту, которую они делили на двоих, и молча сели. Дмитрий — на откидную койку, а Брюс — на лёгкий пластиковый стул, исполненный как одно целое с маленьким рабочим столиком. Они были напарниками почти полгода и научились понимать друг друга с полуслова. Взаимная приязнь при знакомстве вскоре переросла в настоящую искреннюю дружбу. Они как бы дополняли друг друга, словно братья-близнецы, неразрывно связанные между собой таинством появления на свет.
Но сейчас оба чувствовали какую-то скованность, неопределённый дискомфорт, будто появилась некая трещина, отделившая их друг от друга. Некая условность, которую оба пытались преодолеть, пока ещё не преодолели и внутренне стыдились этого.
Наконец Кобыш оторвал затылок от стены, выпрямился и, неловко усмехнувшись, сказал:
— Давай-ка, Брюс, расскажи мне про свои странности.
Тёрнер удивлённо вскинулся, посмотрел в совершенно спокойные, без примеси иронии, глаза товарища и пробормотал:
— Заметно? Ты откуда знаешь?
— От верблюда. Знаю… — Кобыш помедлил. — Знаю, потому что сам такой.
— Почему я первый должен? — состорожничал американец. — Ты и начинай.
— Потому что я первый спросил! — рявкнул полковник. — Потому что пора уже исповедоваться. Сколько можно над собой издеваться? Или ты решил, что ты один такой? — он перевёл дух и сбавил тон. — Мы все теперь, братец, меченые. Все, кто летал к барьеру. Так что, давай, выкладывай. Я тебе тоже много чего расскажу.
И Брюса прорвало. То, что в нём накапливалось больше недели, то, в чём он боялся признаться самому себе, то, что он, как теперь выяснилось, безуспешно пытался скрыть от напарника и от друзей-испытателей, выхлестнуло из него наружу. Он выговаривался неистово, как будто избавлялся от чудовищного тайного порока, не дававшего ему спокойно жить, мешавшего нормальному общению с друзьями, отравлявшего каждый его день сознанием того, что он уже не прежний калифорнийский парень Брюс, добившийся в жизни того, чего хотел, а кто-то невозможно другой. Пугающе другой. Совсем как герои столь любимых им фантастических боевиков, в которых вселялись чужие. А было всё так.
На второй день пребывания в карантинном отсеке, когда они уже прошли все мыслимые обследования и тесты, выявляющие адекватность реакций, расслабились и мирно трепались за обеденным столом, его вдруг перевернуло. Перевернуло в том смысле, что он увидел себя со стороны. Вернее, даже не себя, а их обоих сидящих друг напротив друга. Причём не изнутри, а как бы снаружи карантинного отсека. Он был одновременно и за столом, и наблюдателем извне, который с любопытством взирал на пару пилотов, старательно убивающих время. Потом поле восприятия скачком расширилось, и он увидел весь объём Базы. Каким-то внутренним зрением. Без разбегания глаз. «Нет, ты представь, — горячился Брюс, — я ощущал внутри себя всё и всех сразу. Где они, что делают, каждое движение каждого человека, алгоритм программ, работающих в компьютерах, действия механизмов, прислуживающих людей». Это было захватывающе. И вместе с тем очень страшно. Потому что необъяснимо. Картинка снова поплыла и расширилась. База висела над голубым шаром Земли. Поодаль кружила Луна. Как при замедленной съёмке. Скачок. Он увидел всю Солнечную систему. И мерцающую сферу вокруг неё. Тогда он испугался по-настоящему. И всё вернулось на свои места. «Это было жутко, Дим. Нет, не так. Не жутко, а до бескрайней степени неприятно. Брезгливо-неприятно. Так можно высказать? Да?.. Примерно так же чувствуешь себя, когда идёшь осенью по лесу и вдруг тебе на лицо вылипает паутина. А ты её до этого не видел и даже не сознал, что она где-то здесь, рядом. А она начинает с противным таким треском прерываться. Еле слышным треском. На грани восприятия. Но если ты не любишь пауков, то треск этот внутри тебя звучит очень громко, потому что тебе мгновенно начинает казаться, что жуткий такой паук сейчас забежит своими жуткими мохнатыми лапами тебе за шиворот. Прямо по лицу забежит. И тебя всего поддёргивает изнутри. Вот у меня были примерно такие же ощущения. В голове при каждом уширении поля восприятия как будто хлопались целые сети паутин, и мне наказалось, на мгновение наказалось, но, заверь, этого было достаточно, что в мозг ко мне наползает, шурша лапами, совершенно гнусный паук. Или нет — вцепляясь псевдоподиями, наползает гнусная желеобразная амёба. Это был кошмар». Потом, конечно, подобные ощущения ушли, и он о них постарался забыть, но время от времени, вспоминая о первом шоке, он содрогался всем телом. «На коже заявлялись мурашки величиной с овцу». А спустя неделю он всё же освоился с новыми своими возможностями и теперь может вызывать это состояние в любое время.
— Вот тебе теперь подсказал, — Брюс стукнул себя кулаками по коленкам, — и как будто от большого груза убавился.
— Ну, правильно, — Кобыш сочувствующе посмотрел на него, — давно надо было. А то понакрутил себе чёрт знает чего. Чужие! Меньше ваших голливудских страшилок смотреть надо. Особенно в юном возрасте. Если психика неуравновешена, крыша совсем съехать может.
— Какая крыша? Куда?
— Это идиома. Расшифровывается, как потеря рассудка. Но тебе это вряд ли грозило. Иначе ты бы просто не попал в группу испытателей.
— Идиома… Да. Я припомню. Но ты прав, крыша съехать могла.
— Кстати, как, ты сказал, называлась обучающая программа по русскому языку?
— «Оксфорд-интер». А что?
— Тебе попалась дефектная. Ты всё время путаешь приставки в словах. Особенно, когда волнуешься.
— Так. Сможет быть. Я припомню.
Кобыш покивал головой.
— Если бы мы встретились с вашими киношными Чужими, то я бы тоже стал таким, как ты. И мы бы были уже совершенно другой командой. Ведь мы же летали вместе. Об этом ты подумал? В таких случаях, Брюс, надо облегчать душу. Делиться с близкими друзьями… ну, или докладывать старшему по званию напарнику.
— Хорошо, если старший по званию такой, как ты, Дим. Если бы я доложил своему начальству, меня бы немедленно устранили от полётов.
— Да уж… Слушай, а вот прямо сейчас ты можешь посмотреть, что, например… делает наш уважаемый шеф Вячеслав Ли?
Взгляд Тёрнера на какую-то долю мгновения как будто провалился внутрь, а потом Брюс с улыбкой сказал:
— Слава у себя в каюте засматривает распечатку личных карточек команды испытателей.
— Вот как? — удивился Кобыш. — Инте-рес-но… Зачем это ему понадобилось? А?
— Я не умею прочитать мысли, Дим, — Тёрнер развёл руками, — я просто вижу картинку.
— Картинку… Да… А у меня, понимаешь, эти картинки вовсе даже и не картинки, а полновесный интерьер. И я могу туда попадать. Вот ведь как! Симптомы, брат, у нас с тобой разные…
— Расскажи, — возбудился американец. — Теперь твоя очередь… Ты же обещал!
Кобыш задумчиво посмотрел на него, кивнул головой в такт каким-то своим мыслям, что-то прикинул про себя, а потом тихо вздохнул и сказал:
— Алаверды. Слушай.
Это была ещё более странная история.
В тот же второй день пребывания в карантине, а вернее, во вторую ночь по бортовому времени, он лежал, вытянувшись, на своей койке и рассеянно смотрел сквозь царивший в отсеке полумрак. Именно сквозь. Взгляд был рассредоточенный и ни за что не цеплялся. «Знаешь, так иногда бывает, когда чертовски устал. Сидишь, уставившись в одну точку, ничего не видишь и не слышишь. И голова совершенно пустая. До звона». Просто не спалось. Даже под уютное сопение давно и беспробудно уснувшего напарника. Мысли лениво тащились, никак не соприкасаясь между собой. Даже не следуя одна за другой. Каждая была сама по себе. Ещё не сон, но уже и не явь. Полуобморочное состояние между. Вспомнилось вдруг детство. Шумная компания пацанов на берегу широкой уральской реки. Кама… Свежий ветер, сдувающий с тела жар солнечных лучей. Прохладные брызги прибоя. Скалистые утёсы с соснами и елями на макушке. Галечный пляж… Камешки горячие, нагрелись за день… Если их погладить… Он погладил… Вот только спине неудобно. Лежать на гальке, знаете ли… Он замер. Спине действительно было неудобно. Он резко, даже судорожно сел, ощущая между лопаток горячие о