тпечатки. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он совершенно отчётливо и сразу понял, что никакой это не сон. Какой, к чертям собачьим, может быть сон, если перед тобой расстилается широкая гладь реки с еле видимой рябью, отблёскивающей в лучах солнца, шипит накатывающая на гальку вода… А запах! Ни с чем не сравнимый запах свежего хвойного, с примесью нагретого плавника, воздуха! Он даже щипать себя не стал. А просто поднялся и, осторожно ступая по камешкам, пошёл вдоль берега. Потоптался у воды, попробовал пальцами. Прохладная… Бездумно повернулся и боком, боком приблизился к скалистой стенке с пробивающимися местами сосновыми ростками. Приложил ладонь. Шершавое и тёплое. И что теперь? Солнце уже касалось верхушек деревьев, отбрасывая длинные тени. Стало быть, вечер. А он один на пустынном берегу. «На берегу пустынных волн…» В спортивных трусах… Можно сказать, что без ничего. Ну и как сочетается наш воинствующий материализм вот с этим явлением? Из прошлой жизни — только трусы, а из нынешней — целый мир вокруг! Такой знакомый чудесный мир! Но ведь это невозможно… Или всё-таки возможно? «Хочу обратно, — подумал он, — хочу в свою привычную колею. Здесь прекрасно, но надо сначала понять… А чтобы понять, нужна спокойная обстановка… Своя… Но ведь и эта своя. Нет, пока ещё нет. Не своя… Хоть и знакомая…» Ему так захотелось вернуться, так захотелось. До боли в затылке. И он снова оказался здесь, в карантинном отсеке. «Знаешь, Брюс, я ведь не испугался даже. Удивился, да, но не испугался. Просто было как-то до невозможности странно. Запредельно. Ну, вот ты точно знаешь, что этого не может быть, а оно есть. И ещё как назойливая муха всё время зудела мысль, что вот теперь надо будет как-то это объяснять, может быть, даже оправдываться, что появятся в связи с этим какие-то определённые неудобства. Ну, ты понимаешь…» До утра он так и не уснул, беспокоясь, ворочаясь с боку на бок, вновь и вновь переживая своё ирреальное путешествие. Он ждал, что вот сейчас, с минуты на минуту, прибегут взволнованные биологи и медики и начнут выяснять, что это случилось с показаниями приборов. Откуда появился провал в записи. «Сколько меня не было? — прикидывал он. — Минут десять? Или пятнадцать?» Вполне достаточно для всеобщего ажиотажа. Приборы глючить не могли. Они никогда не глючили. Во всяком случае, на его памяти. Да и не слыхивал он никогда о таком. Но время шло, и всё было спокойно. Обычные контрольные проверки. Не более того.
Тогда он расслабился и стал прокручивать кино обратно, попутно анализируя ключевые моменты. И пришёл к выводу, что причиной всему мог быть только их недавний прокол пространства. И даже не столько прокол, сколько их непонятный возврат в точку старта. А уж когда он сегодня услышал о пресловутом «мерцающем выходе» и неадекватном поведении кошки Эммы, всё встало на свои места. «И тут ещё ты рассказываешь о какой-то сфере. Вот и получается, что ходившие на ПП-1 живые существа приобрели необычайные способности. Правда, возможны исключения. Надо бы остальных порасспросить…» Остаётся только один неясный для него момент. Почему приборы не фиксируют их экзерсисы? Или фиксировать-таки нечего, а всё это — игры потрясённого разума?
— Да, но Эмма? — сказал Тёрнер.
— Вот! — кивнул Кобыш. — Вот! Тут-то всё и сходится. Приборы её тоже не фиксируют. То, что она вытворяет, Веня Лямкин просто увидел. Увидел глазами… И они тоже до сих пор ни хрена понять не могут.
Тёрнер медленно провёл пальцем по столу:
— Это не единственная и не последняя странность, Дим. И ты это знаешь не хуже меня. Мы пытались выйти за пределы Системы, а кошка всего лишь пролетала до Луны и обратно.
— Так то — кошка, а не человек. Кошки, как было сказано выше, существа загадочные и таинственные. Ей могло понадобиться исчезающе минимальное воздействие для инициации способностей. Нам же нужен был основательный пинок.
Брюс пожал плечами и некоторое время сидел молча, продолжая выводить на столе невидимые узоры. Наконец он поднял голову и, пристально глядя Кобышу в глаза и старательно выговаривая фразы, произнёс. Почему-то шёпотом:
— В твоём рассказе есть ещё одна маленькая нестыковка, Дим. Лето в родных краях — это, наверное, прекрасно. Но сейчас на Земле декабрь…
— Да, — мрачно сказал Кобыш. — Да. Действительно несуразица. Я знаю. И прежде чем делать какие-то выводы, я хотел бы пообщаться со всеми остальными из нашей команды.
Слава Ли вошёл в свой кабинет и молча погрузился в кресло. Кабинетом, конечно, это можно было назвать чисто условно, но согласитесь, целых пятнадцать почти индивидуальных метров на орбитальной станции — это что-нибудь да значит! Кроме привычного и удобного кресла в кабинете имели место стол со встроенной в него клавиатурой сетевого сервера, дававшего возможность связи с любой точкой Базы, получения неограниченной информации из памяти бортового комплекса и информационного центра Проекта на Земле, малый настольный монитор и большой экран во всю стену, а также двенадцать одноместных откидных диванчиков для участников совещаний. У каждого из них был свой компьютерный набор. Всё это дополнялось мощным кондиционером и небольшим холодильником для напитков. Руководитель полётов не должен был чувствовать дискомфорта. Так же как и шеф Базы, занимавший аналогичное помещение. Правда, у шефа была ещё и персональная связь с Землёй. Ну, на то он и начальство.
Слава себя большим командиром не ощущал, хотя ответственности это ему не убавляло. Несколько минут он сидел неподвижно, сосредоточенно изучая потолок, потом машинально взъерошил волосы и досадливо вопросил сам себя: «Ну и что это должно значить?»
И сам себе ответил: «Пока не знаю». Подумал и добавил: «Но очень хочу узнать!»
Итак, что же ему было известно? Он тщательно перебрал в памяти ключевые моменты только что закончившейся сходки в кают-компании. «Мерцающий выход», «эффект зеркального отражения», история кошки Эммы… Что ещё? В памяти как заноза сидело ещё что-то… только вот…. Он мучительно сморщился, потом пробежался по клавиатуре и вызвал на дисплей запись собрания. Внимательно просмотрел ещё раз… Так… Вот оно! Ну, конечно же! Вот что его тревожило всё это время — необычное поведение испытателей! Какие-то они были сумрачные и присматривающиеся… Не как всегда. И это самые весёлые ребята на Базе! Видно, что-то их всех сильно беспокоило. Раньше вот не беспокоило. До полётов. А теперь они все в задумчивости. Но делиться своими мыслями не спешат. «Без комментариев», — сказал Седых. Именно он, а не Кобыш, который у них безусловный лидер. Авторитет. И по возрасту, и по званию. Но Кобыша, похоже, вообще слабо интересовало происходящее, он был углублён в себя.
«Ну, давай, Слава, думай, — он почесал кончик носа. — Думай быстрее».
Бернский Центр начинал проявлять нервозность. С момента первого полёта испытателей прошло уже семь суток, а внятного отчёта с анализом создавшейся ситуации он так и не получил. Отправили, конечно, массу всякой информации, в том числе все видеозаписи, но в Берне ждали совсем другого. Это и понятно. Они там в полном недоумении, а кураторы наседают… С одной стороны НАСА, с другой — «Росавиакосмос». Да и шеф совсем больной ходит, ничего не говорит, только сумрачно поглядывает, понимает, что торопить бессмысленно. Кроме фразы «Где отчёт?» от него и звука не услышишь. Как он там отбивается, одному Богу известно…
Значит, так. ПП достигает некой точки в пространстве, загадочной точки, которую преодолеть не может… Или нет. Какой, к чёрту, точки, если дальность полёта во всех трёх случаях одинакова, а векторы разнонаправленные. Тогда получается что?
Он пощёлкал клавишами и вывел на большой экран математическую модель. Долго смотрел на неё, потом вздохнул и вновь откинулся в кресле. Да. Как ни крути, а вырисовывается сфера. И от неё ПП отскакивает, как мячик от стенки. Точнёхонько в стартовые координаты? Попахивает мистикой. Хотя, кто знает, что происходит с кораблём во время прокола? Или с бортовым компьютером… Может, и нет никакой Сферы (почему-то это слово вдруг прорезалось в его сознании именно таким, с заглавной буквы). Всё это слишком человеческое. Что мы знаем о законах движения, выходящих за рамки формальной физики? А что происходит при этом с людьми? Ну, с ними-то, положим, ничего страшного не происходит. Каждый из испытателей провёл регламентированные трое суток в карантине. Результаты обследования хорошо известны. Ничего нового. Самочувствие отличное. Никаких отклонений от нормы. Никаких жалоб и вопросов. Только вот скучные они какие-то стали. Как будто замкнулись в себе. Включая Вивьен, которая никуда ещё не летала. Правда, если даже он почуял неладное, то уж она-то, знающая своих соратников как облупленных, и подавно должна была…
Значит, всё-таки во время прокола кое-что произошло. Учитывая информацию об Эмме… И все испытатели приобрели какие-то новые способности, о которых не спешат распространяться. И которые не регистрируются стандартными приборами. Или здесь имеет место попытка выдать желаемое за действительное, и ничего такого и в помине нет. А есть просто подавленное состояние после пробных полётов, когда не удалось выполнить поставленную задачу. Даже не совсем так. Не удалось прорваться к звёздам. По независящим причинам… Кошки кошками, а люди существа более высокого порядка. С определённым образом организованной психикой…
А может, всё-таки феномен Эммы распространяется и на людей? Но почему тогда они молчат? Они же все люди военные, привыкшие к дисциплине. Должны доложить по инстанции. Мол, полный порядок! Или наоборот. И тогда написать рапорт. А если, допустим, им всё же есть что скрывать? Например, из боязни быть отстранённым от полётов… Или из боязни вообще попасть на стационарное спецобследование. Возможен такой вариант? Скорее да, чем нет… Ли опять замер, пытаясь поймать ускользающую мысль… Вот! Хорошо бы проверить, по каким параметрам их отбирали. Почему подобная мысль пришла ему в голову, он вряд ли смог бы объяснить. Пришла. Впрочем, его всегда считали хорошим аналитиком. Опираясь на любое количество известных разрозненных фактов, он всегда мог сделать нетривиальное заключение. Лишь бы этих фактов было больше трёх… Он не знал, каким образом возникают выводы в его голове, да это и не очень его интересовало. Всё прекрасно укладывалось в элегантное слово «интуиция». «Хопкинс, как вы здесь оказались?» — «Интуиция, сэр!»