Проснулся он от холода и поджал ноги. Ночью ударили заморозки, и, когда Пашка вышел из чума, вся тундра была в инее. Земля под ногами отвердела, и ступать по ней в мягких бескаблучных тобоках было непривычно жестко. Иней сверкал на голубичнике и крошечном ивняке, на тугом медном проводе радиоантенны. «Скоро и зима», — подумал Пашка, пряча руки в рукавицы, пришитые к рукавам малицы.
Сизая пленка льда покрыла небольшую заводь ручья. Пашка бросил в нее смерзшийся ком земли. По льду стрельнули белые трещины, побежали пузырьки, и раздался пустой и резкий звук.
— Лебедям каюк будет, — вдруг послышался сзади голос Васея.
Пашка обернулся и ничего не ответил.
— Птенцы еще совсем.
— Ври! — Пашка сплюнул. — Где ты видел сейчас лебедят? Повырастали все давно.
— На Моховом, — проговорил Васей.
И Васей рассказал, что три дня назад ездил охотиться с отцом и видел на озере лебединый выводок: большую лебедиху и трех лебедят. Они вывелись с большим опозданием, едва оперились, и, конечно, крылья их не успеют окрепнуть настолько, чтоб лететь на юг.
— Сходим, а? — попросил Пашка.
— Тащиться далеко.
— Ну сходим, Васейко… Я ведь и дороги не знаю.
Васей угрюмо смотрел на него.
— Знаешь что, — сказал Пашка, — я отдам тебе… отдам тебе свою самописку, ту синенькую, помнишь?
— Насовсем?
Пашка кивнул.
В глазах Васея запрыгали огоньки. Чтоб не выдать себя, он лениво потянулся:
— Ох и далеко же это. Если б на оленях, а то пеши…
Но Пашка знал, что Васей уже побежден и ломается лишь из приличия.
Часа полтора шли они тундрой, огибая болотца, перепрыгивая ямы, продираясь сквозь упругие заросли яры — так в Малоземельной тундре называют низкий кустарник полярной ивы и березки.
Берега Мохового озера заросли тростником и осокой. Под ногами гремели куски нерастаявшего льда, хрустели мокрые стебли, звучно чавкала топь, точно кто-то откупоривал большие бутылки. Один раз Васей споткнулся обо что-то и, наверное, упал бы в хлюпающую жижу, если б не успел схватиться за Пашку.
Васей выругался, отдышался и сказал:
— Только про самописку не забудь… Насовсем…
— Не бойся.
Васей пошел веселей и больше не ругался.
— Тихо, — прошептал он замирая. — Вот здесь я их видел. Подождем.
Они застыли. Было очень тихо. Неподвижное озеро словно ждало чего-то. Ни ветерка, ни шороха. Только легкие белые тучки плыли в небе, отражаясь в чистой глади озера. Часа полтора простояли так они, продрогнув, и Пашка уже решил, что Васей наврал обо всем, а он, дурачок, доверился ему.
Пашка молчал и в душе проклинал приятеля.
Лебеди появились внезапно, и после такого долгого ожидания Пашка вначале даже не поверил своим глазам.
Впереди плыла огромная белая лебедиха, красноклювая и быстрая, а за ней словно катились по воде серовато-белые шарики — три совсем крохотных птенца. Они во всем старались подражать матери: так же, как и она, ловко загребали перепончатыми лапками воду, упруго изгибали тонкие шеи и, как по команде, ввинчивали их в воду, показывая небу смешные хвостики.
— Подойдем поближе, — шепнул Пашка, — они еще и летать не могут.
— А ты ел когда-нибудь лебединое мясо?
— Нет.
— Уж и вкусно! Жирное. Не то что гусятина. А эти знаешь какие! — Васей кивнул на птенцов. — Во рту таять будут. Молодое мясо.
— У-у, живоглот. — Пашка толкнул Васея в бок, под ногой туго что-то треснуло, и выводок мгновенно вильнул в сторону. Теперь впереди неслись малыши, а мать, чуть отстав, тревожно оглядывалась на тростник.
— Тише, они еще подплывут, — шепнул Пашка.
Он уже представлял, как они поймают птенцов, принесут в чум, соорудят из ящика клетку, и птенцы проживут там до весны, вырастут, окрепнут, а весной, когда с юга потянутся в тундру лебеди, Пашка выпустит их, и они, радостно хлопая крыльями, ринутся навстречу, и воздух огласится их приветственными криками: «Кланк-кланк».
Но пока что лебедята плыли по озеру, и Пашка вдруг ясно представил себе, что случится с ними, если он не поймает их. Ударят морозы, легкий пух и перышки не защитят их от холода, воду скует лед. Их слабые клювы не пробьют его, и в одно морозное утро эти светло-серые, подвижные, как мышата, птенцы превратятся в ледышки.
Вот они, забыв о недавнем шуме в тростниках, приблизились к самой границе осоки и камыша. Протяни, казалось, руку — и коснешься их крохотных и ладных телец, спинок, аккуратно прикрытых крылышками, упруго изогнутых шеек. Но так лишь казалось…
Только Пашка пригнулся и вытянул руку, как выводок стремительно метнулся на глубину, к круглым листьям кувшинок.
— Чего ж не поймал! — хохотнул Васей. — Пошли назад, а то папка ругаться будет.
— Ну еще немного, — попросил Пашка.
— Худое дело — теперь не поймаешь, раз спугнули, — сказал Васей и оказался прав: больше лебеди и близко не подплывали к берегу. — Была бы винтовочка — всех бы достали.
Пашка промолчал.
— Васейко, — ласково проговорил он, — подождем еще немного. Дам трешку. Вот увидишь, дам. В городе купишь батарейки для фонарика.
— А не пожалеешь? — усомнился Васей.
— Нет, — сказал Пашка, — я сей год тысячу оводов убил, по пятаку штука колхоз заплатит, считай сам…
— А если только пообещает, а не заплатит? Знаем мы…
— Тогда у отца возьму, — запальчиво сказал Пашка, — достану!
Васей криво усмехнулся и, как человек, совершавший выгодную торговую сделку, почесал затылок.
— Подождем, — милостиво проговорил он.
Кроме красивой голубой самописки, Пашка лишился в этот день и трех рублей. Их ожидание ни к чему не привело, и скоро выводок уплыл в дальний затон, куда можно было добраться только на лодке.
— Ну, теперь все. Пошли в стойбище, — сказал Васей.
Ему, видно, хотелось задеть Пашку обидным словцом, посмеяться, но он боялся, что не получит тогда ни самописки, ни денег.
— Ну что ж, пошли, — Пашка вздохнул и, тяжело вытаскивая из грязи увязнувшие тобоки, сгорбясь, двинулся за приятелем.
В стойбище они пришли поздно. Их, как всегда, встретили дружным лаем собаки. Пашка знал, что отец после суточного дежурства два дня будет отдыхать в стойбище до нового дежурства, и встреча с ним не сулит ничего хорошего: опять пристанет, где пропадал да что делал, почему по хозяйству мало помогал…
Проходя возле крайнего чума, в котором жил бригадир дядя Никифор, отец Иванко, тонкий, подвижной человек с нервным лицом и лихорадочно-жаркими глазами, Пашка вдруг совершенно отчетливо услышал голос своего отца:
— А я тут ни при чем… Когда сменялся, олени все были. Все до единого.
— Все? — глухо спросил Никифор. — Может, лишние были? — В его голосе звучала насмешка.
— Я не говорю, что лишние. Все были.
— Все? — спросил Никифор.
— Все.
— Врешь, — отрезал бригадир, — как только ты, кончив дежурство, уехал из стада, Игнат заметил, что не хватает по крайней мере тридцать голов.
— Надо было сразу проверять, на месте, как принимал дежурство. А то вон когда хватился.
— Спал, поди, ночью? — в упор спросил Никифор. — Не углядел. Ушли. А теперь трусишь признаться?
Пашка так и застыл на месте.
Ноги налились тяжестью, в сердце вошел холодок. Он сразу позабыл и о лебедях, и о промокших тобоках, в которых липко чавкала вода. Его отец боится признаться…
Пашка вспомнил, как во время ночных дежурств, когда он обходил стадо, отец любил поспать. Спал он непробудно, тяжело. А на этот раз отец не взял его и, по привычке, наверное, незаметно уснул. Олени тем временем разбрелись по сторонам в поисках свежего ягеля или своего любимейшего лакомства — грибов. И, возможно, на одну из отколовшихся кучек и напали волки или забрели олени далеко-далеко и прибились к чужому стаду… И попробуй собери, отыщи их…
Не дыша, до боли стиснув кулаки, ждал Пашка, что ответит отец. Внутри него что-то затаилось, напряглось, свернулось, каждую минуту готовое распрямиться.
— Да не спал я, Никифор, — серьезно сказал отец, — я ночью продал их проезжим геологам и пропил всех до одного.
Бригадир начал сердиться:
— Ну что ты за человек, Ефим. Все шуточки да прибауточки. Среди пропавших и важенки были. Добрые важенки. Знаешь, сколько они стоят?
— Волки не скушают — сами придут, — хохотнул отец. — Волк — он тоже живой, мяса хочет.
В голосе отца звучал непонятный вызов и даже издевка.
— Кончим, — каким-то чужим, осипшим голосом сказал Никифор. — Не найдешь — своими оленями заплатишь. И больше никто тебе верить не будет. Никто.
— Ах, и что за жизнь пошла! — с нарочитым сожалением воскликнул отец. — Не могу же я каждого быка за хвост к себе привязывать. И утраты бывают.
— Иди из чума! — со скрытой яростью произнес Никифор. — Я слов на ветер не бросаю. Иди.
Поняв, что разговор подходит к концу, Пашка тенью метнулся к своему чуму. Почти тотчас за ним вошел отец, оживленный, улыбающийся, точно вернулся с приятной беседы. Он напевал про себя песенку и в такт ритму притоптывал по деревянным латам.
Пашка сидел на скамеечке у оконца и, нахмурившись, исподлобья следил за ним.
— Аля-ля, аля-ля, — пропел отец, повалил на половицы-латы лайку Стрелку и принялся щекотать ее живот.
Собака повизгивала от радости, жмурилась, перебирала лапами и делала вид, что кусает отцовскую руку. Потом отец принялся возиться со Степкой, он подкидывал его на широкой ладони к мокодану — дымоходному отверстию — и отброшенный назад капюшон малицы хлопал его по спине.
Степка визжал, захлебываясь от страха и восторга: отец подкидывал его все выше и на лету ловил.
Мать тем временем сунула в дверцу железной печки охапку сухого хвороста, и желтый огонек деловито захрустел ветками.
— Не урони, — буркнула она, — не игрушка.
— Крепче будет. — Отец показал зубы, хватая падающего вниз Степку за руку и ногу. — Пастуху — ему отчаянность нужна и ловкость, а не мозоли на заду, как у других. — Отец покосился на Пашку.