Вернемся к криминальному каннибализму.
Каннибалистские действия Джумагалиева, больного шизофренией, никак не могли быть продиктованы голодом либо стремлением утвердить себя в качестве сверхчеловека в чьих-то глазах или в своих собственных. Он прибегал к людоедству для того, чтобы, по его же словам, таким способом приобрести определенные и очень нужные ему качества, то есть следовал в этом за своими давно ушедшими предками — здесь имеются в виду механизмы коллективного бессознательного. Думается, однако, что не только это мотивировало поведение данного людоеда, а больше его бессознательное стремление в целом и полностью возвратиться в дикую древность. Вот почему он подолгу жил в пещерах, иными словами, практически вел то существование, которое было у первых людей на Земле. Сверхценное отношение к животным тоже можно расценить как попытку возвращения в животный мир, но на психологическом уровне. Есть основания предположить, что шизофрения стала тем механизмом, который способствовал созданию необходимых предпосылок для формирования и реализации всех названных тенденций. Иными словами, шизофрения создавала некоторые внутренние условия для формирования и проявления каннибальских тенденций у этого человека, но сама по себе ни в коем случае не может рассматриваться в качестве причины или источника подобных действий. Шизофрения — лишь медицинский диагноз, а не полное объяснение общественно опасного поведения.
Можно говорить о наличии различных степеней и форм каннибализма. Кирсанин, например, убив (в 1994 г.) чем-то обидевшего его И., сразу же после убийства стал, по показаниям свидетелей, пить его кровь из раны на шее. Когда посторонние разошлись, черенком лопаты снял кожу с лица, головы и шеи, с полости рта и носоглотки. Ни сразу после задержания, ни потом, в том числе в беседе с автором этой книги, не мог пояснить, зачем все это делал: «Делал все как будто во сне, что-то руководило мною, делал все машинально; сам не хотел, а руки делали, в голове потемнело. Потом я эту кожу закопал, где — не помню».
Кирсанин работал обвальщиком мяса на мясокомбинате, пристрастился к крови убитых животных, находил в этом удовольствие. После увольнения с мясокомбината при отсутствии крови стал убивать собак и пить их кровь. Пил и человеческую донорскую кровь. Говорил, что «если будет нужно, еще задавлю». Это позволяет утверждать, что Кирсанин являлся опасной каннибальской личностью с вампирическими тенденциями. Он слабо управлял своими желаниями и потребностями, реализация которых не опосредуется социальными, нравственными нормами. Характерно, что он плохо помнил то, что делал, все происходило как бы в тумане, во сне, что им двигало, он не знал. Следствием не было выявлено неопровержимых доказательств, что Кирсанин съел части тела жертвы, но некоторые обстоятельства позволяют думать, что именно это он и делал. Прежде всего, осталось неясным, ради чего он снимал кожу, и каннибальство представляется наиболее вероятным предположением. Кожу убитого так и не смогли найти, а сам виновный не смог пояснить, куда он ее дел. То, что он пил кровь животных, психологически подготавливало его к каннибализму.
Как показывают конкретные исследования, акты каннибализма могут быть связаны с бессознательными психотравматическими переживаниями детства, психической депривацией — лишением эмоционального тепла матерью своего ребенка. В качестве иллюстрации можно привести достаточно красноречивый пример с Корженковым, который, как и другие каннибалы, был отчужденной личностью.
Ему было 30 лет, в прошлом был женат, разведен, сын остался с матерью, а он поселился в родительской квартире со своей матерью, отец несколько лет назад умер. Корженков не привлекался к уголовной ответственности, после службы в армии работал официантом в ресторане, потом обвальщиком мяса; в последние годы много пил, были запои. Слышал голоса, которые выдавали себя за черных ангелов, иногда голос принадлежал сатане, и в один из дней мая 1997 г. (он был трезв) сатана приказал ему изнасиловать мать, потом убить ее ударом ножа в грудь, вспороть живот, измазаться в крови и отнести труп в отделение милиции. Сатана еще приказал выброситься из окна, что, естественно, исключало отнесение покойницы в милицию, но это противоречие не смущало Корженкова. Большинство из этих предписаний он реализовал: нанес матери 15 ножевых ран в грудь, но не изнасиловал, отрезал ей правую грудь, вырвал глаз и выбросил его в унитаз, вскрыл живот и вытащил внутренности, положил на тарелку, посолил и начал есть, при этом смотрел телевизор; отрезанную грудь тоже положил на тарелку, но не ел. Внутренности ему не понравились, и он, пробив головой стекло, выбросился из окна, не получив, однако, сколько-нибудь серьезных ранений.
Нам предстоит выяснить, в чем субъективный смысл этих поступков, то есть их мотивы. При этом видится верным исходить из того, что они были бессознательны и что в действительности шизофренику Корженкову только казалось, что его поведение «запущено» голосами. Голоса в качестве внутренней причины действий лежат на поверхности и, образно говоря, являются зримым (только для него самого, естественно) стимулом, но на самом деле выражают глубинные, скрытые процессы. Как и во всех других случаях появления голосов, это лишь субъективные ощущения больного, но здесь не ставится под сомнение, что он действительно слышал их; для нас важен ответ на вопрос, какова природа голосов и что они могут отражать. Представляется, что голоса озвучивают субъективные явления, смысл и витальность которых становятся понятными лишь при психоаналитическом патопсихологическом исследовании.
Нужно постараться найти ответы на следующие вопросы: почему Корженков убил свою мать; почему он убил ее путем нанесения множества ударов в грудь, а не в другие места, например в горло; почему вспорол потерпевшей живот; почему съел внутренности, хотя и в небольшом количестве; почему вырвал глаз и выбросил его в унитаз? Разумеется, следует исходить из того, что поведение психически больного и невменяемого человека тоже направляют мотивы. Чтобы понять их, необходимо проследить жизнь человека, с определенных теоретических позиций проанализировать и интерпретировать его рассказы и поступки.
О Корженкове известно, что он был единственным ребенком в семье, причем отец и мать были психически больными людьми: мать болела шизофренией, часто и подолгу лечилась в психиатрических больницах; диагноз заболевания отца неизвестен, но он часто слышал голоса и пение, были у него запои. Отношения между родителями были весьма напряженными, даже враждебными, они несколько раз расходились, затем сходились. Мать, по словам Корженкова, часто нападала на отца, используя утюги и стулья. О своих отношениях с матерью он рассказал: «Я часто очернял ее в своих мыслях, просто, по наитию, без причины. Любила ли она меня? По-своему — да, но отношения с ней всегда были холодные. Я обвинял ее в том, что у меня отца не было. Это были мои слезы и бессонные ночи. Не все слушают детские слезы, она не слушала. Я часто уличал ее во лжи. Я больше любил отца». Корженков считал мать виновной в том, что он развелся с женой, поскольку она постоянно вмешивалась в их семейную жизнь и ругала его жену. Он и сам постоянно конфликтовал с матерью, с которой, таким образом, у него с детства сложились остро неприязненные отношения.
Со слов обследованного, голоса он стал слышать с осени 1996 г., до этого были оклики. Голоса имели имена: так, один голос звали Ольгой Владимировной, другой — Игорем Ипатьевичем и т. д. Один голос принадлежал сатане, у которого была целая команда, которая на него работала. Все они имели связь с «параллельным» миром, в котором живут души; в этом мире наказывают, пытают, мучают, расстреливают, в основном самоубийц и бывших секретарей партийных организаций. Больной называл и другие детали, относящиеся к голосам и «параллельному» миру, но они не имеют объяснительного значения. Исключение составляет его рассказ о том, что голоса приглашали на съезд сатанистов, чтобы съесть убитого человека.
Есть основание считать, что Корженков убил свою мать потому, что, начиная с детских лет, она была и оставалась источником его тяжких психотравмируюших переживаний. Холодные отношения с ней означают отсутствие эмоционального тепла между ними, причем его генератором должна была быть именно мать. Но она «не слушала детские слезы», нанеся тем самым ребенку незаживающие душевные раны. Они не компенсировались счастливыми событиями в жизни: его брак оказался неудачным, друзей у него не было, он был в постоянном одиночестве, продолжая жить с матерью, к которой испытывал лишь враждебные чувства. Все эти обстоятельства объясняют, почему убийца нанес матери удары в грудь и отрезал одну из грудей. Он тем самым не лишал ее признаков пола, как могло показаться на первый взгляд, а на символическом уровне уничтожал то, что выступало концентрированным источником его детских страданий — материнскую грудь, то есть то, что в младенчестве главным образом было призвано поддерживать его жизнь и являлось символом материнства. Символичность подчеркивается и тем, что была отрезана одна грудь, а не обе. Как можно видеть, потерпевшая была уничтожена как мать не только на физическом, но и на символическом уровне, что для убийцы было не менее важно.
Однако Корженков стремился не только к уничтожению тяжких невспоминаемых переживаний детства, но и к психологическому возвращению в еще более отдаленное время — в эмбриональное состояние. По этой причине, то есть желая возвратиться в утробу матери, он вскрыл у нее живот, но поскольку возвращение туда исключалось, он пытался то, что было частью утробы, вложить в себя путем поедания. На таком символическом уровне и состоялся его возврат в эмбриональное состояние. То, что внутренности не были собственно материнским лоном, не имеет в данном случае значения, поскольку незнакомый с анатомией человек, да еще психически больной, вполне мог счесть за лоно все то, что находится в животе. Людоедство для него не случайно — достаточно вспомнить его бред по поводу того, что голоса приглашали его на съезд сатанистов, чтобы съесть убитого человека. Из этого следует также, что и убийство было для Корженкова вполне приемлемым способом разрешения сложных проблем. Можно предположить, что антропофагия унаследована им по механизмам коллективного бессознательного, причем действие этого механизма облегчалось наличием такого заболевания, как шизофрения, которое «освобождает» от многих социальных пут.