Дверь в кабинет Бартенева была открыта. Каждый, входя, здоровался с начальником и старался сесть подальше от стола. Среди присутствующих были мастера — сумрачный Кравцов, грузный, плечистый Гуленко с пышными рыжими усами, мастер пятой печи Буревой, от волнения то и дело вытиравший платком бритую голову, надменный, с застывшей на губах иронической улыбкой инженер Барковский, начальник смены Дроботов, глаза которого сейчас особенно горели каким-то нездоровым азартом. Ближе других к столу оказался Верховцев, которого почему-то забыли пригласить, но он пришел, и это смущало его, от чего он еще больше сутулился. Подождав, когда народ усядется. Бартенев всех оглядел, провел ладонью поперек лба, как бы собираясь с мыслями, и неожиданно коротко сказал:
— Печи работают плохо.
— Хуже куда быть, — живо отозвался мастер Буревой.
Бартенев повернул к нему лицо, внимательно посмотрел на его бритую круглую голову и повторил:
— Да, печи работают плохо. Надо что-то делать.
— Правильно, надо, — опять поддержал его Буревой, — а то сидим у печи и греем плечи.
Бартенев на этот раз дольше задержался взглядом на мастере и тем же ровным тоном спросил:
— У вас есть предложения, как улучшить работу цеха?
Хотя вопрос относился ко всем сидящим в комнате, Павел Иванович Буревой подался вперед, собираясь заговорить, но почувствовал сильный толчок в бок и обернулся. На него косил левым глазом сидевший рядом Кравцов. В напряженной тишине непривычно звонко прозвучал голос Дроботова:
— Нас не предупреждали! Мы не думали над этим.
Бартенев приковал свой взгляд к инженеру. То был долгий, настороженный взгляд.
— Нам надо думать постоянно. Доменная печь требует не только много рук, но и много инженерных голов.
Он взял со стола отпечатанные Феней Алексеевной листки, смешал их, как колоду карт, и, держа на весу, сказал:
— Здесь несколько нерешенных задач. Условия их продиктованы практикой доменного производства. Сумеем их быстро решить, значит, заставим печи давать чугуна столько, сколько требует от нас страна.
Он рукой сделал жест, как бы снова приглашая всех высказаться, но сидевшие перед ним люди не проявляли желания откликнуться. Даже Буревой избегал теперь встретиться с ним взглядом. Кравцов сидел, широко расставив ноги, и хмуро смотрел в пол. Дроботов, наклонясь к Барковскому, что-то шептал на ухо. И только Верховцев смотрел на Бартенева блестящими от возбуждения глазами. Подвижные брови инженера на этот раз застыли в положении, выражавшем крайнее удивление. Он уже забыл, что пришел сюда никем неприглашенный, и с волнением слушал скупые слова нового начальника, довольно думая о нем: «Этот не скажет, что идеи приходят от головной боли. Этот сам заболеет идеей».
Солнце, падавшее от окна, освещало волевое, мужественное лицо человека, сидевшего за столом. Все еще держа в руке отпечатанные на машинке листы, Бартенев говорил:
— Здесь использована доменная практика, хотя и более совершенная практика, — подчеркнул он, — но она не учитывает местных условий. Вы их изучили лучше меня, у вас раньше моего могут появиться мысли. А может быть, они у кого-то уже есть?
И на этот раз никто не отозвался на его слова. Перехватив взгляд Верховцева, Бартенев протянул ему листы:
— Прошу, раздайте это всем мастерам и инженерам.
— А какой срок дается для думанья? — с оттенком вызова спросил Дроботов, вытягивая ноги на середину комнаты.
Бартенев почувствовал, что инженер испытывает его выдержку, такой нуждается в хорошей узде, и он попытался ее накинуть:
— О сроках для думанья посоветуйтесь с кукушкой, она точно отсчитает.
Ответ прозвучал невозмутимо и вызвал оживление и смех. Рассмеялся и Бартенев, сразу оценив, что рудногорские доменщики, если и не научились еще разбираться в тонкостях доменного процесса, то хотя бы понимают острое слово. Скованность покинула людей, они теперь дружелюбно смотрели на него. Но Дроботов не хотел сдаваться.
— Кукушка — птица безответственная. Ей нельзя доверяться.
Бартенев бросил на него быстрый взгляд, но не ответил ему, глядя, как Верховцев молча раздает вопросники, как распрямилась коренастая фигура Буревого и тяжелая шершавая рука протянулась за белым листом.
Расходились с совещания группами, негромко переговариваясь между собой.
— Начальник хочет мало сказать и много узнать, — говорил мастер Гуленко, расправляя усы.
— Экзамен на аттестат зрелости устроил, — зло бросил Дроботов.
— Вот только темы экзаменов взяты напрокат у американцев, — тихо проговорил шагавший рядом Барковский, — теперь жди, кого первого спросит.
— Меня не спросит, — глухо отозвался мастер Кравцов. — Я матушку-домну вот этим местом чую. — Он выразительным жестом показал на живот, негромко выругался и на ходу достал из кармана заводской пропуск, обернутый в целлюлозу, потряс им перед собой:
— Вот мой диплом. Двадцать лет ношу.
Минуя проходную, доменщики вышли на площадь и смешались с людским потоком, двигавшимся от ворот завода к трамвайной остановке. Влажный весенний воздух охлаждал разгоряченные лица, которые восемь часов поджаривал огонь у печей. Кое-кто расстегнул свои стеганые куртки.
Начиналась апрельская талица. В тени высокого здания заводоуправления лежал еще снег, а с крыш падали сосульки, и на высоких пролысинах бурела прошлогодняя трава.
III
В бледном предутреннем рассвете медленно проступают окружающие предметы — блестящая ручка двери вагона, смятый и отброшенный к ногам халат с белыми пуговицами… Спать Вере Михайловне совсем не хочется, вероятно, оттого, что сместилось время: часы, месяцы, годы.
Сейчас много говорят о кибернетических устройствах, об «информационной пропускной способности человека», появилась наука — инженерная психология. А тогда, в сорок восьмом, слова Бартенева об «инженерных головах» одни воспринимали как вызов практикам, другие — как ущемление достоинства цеховых инженеров.
Она — лаборант Кострова — не была на том совещании. Считала неудобным явиться в кабинет к начальнику цеха без приглашения. Но, слушая на другой день рассказ Верховцева, пожалела об этом.
— Какой мог быть интересный инженерный разговор, но не получился, — сокрушался Верховцев. — Все ждали разноса, а тут вдруг: у кого есть предложения, идеи?
В вопроснике, который передал ей Верховцев, значились темы, касавшиеся и цеховой лаборатории. И Веру Михайловну не очень удивило появление к концу дня в лаборатории начальника цеха. Осторожно ступая, чтоб не задеть рукавом тонкую химическую посуду на полках, Бартенев прошел к столу, за которым сидела Вера Михайловна, и увидел лежавший с краю стола тетрадный лист с вопросами. Чуть улыбаясь, спросил:
— Изучаете?
Она молча кивнула головой. Он вытащил из кармана пальто кусочек кокса и подбросил его на ладони:
— Вам известны, конечно, его свойства?
— В общих чертах известны. Легкий…
— …пористый, — в тон ей подсказал Бартенев. — А как насчет горючести?
Она не понимала, чего он от нее добивается, и пожала плечами:
— У нас лаборатория по определению химического состава чугуна…
— Прогнозами не занимаетесь? А надо составить прогноз на будущее, — проговорил он. — Надо определить, сколько мы сможем дать чугуна в ближайший год.
— Год?
— Да, пока год. Надо взять на учет все факторы. И этот тоже, — он снова подбросил на руке кокс. — Определить его поведение в печи. Но как это сделать в условиях, близких к доменному процессу?
Один человек уходил и оставлял после себя следы грязных сапог на чистом лабораторном полу; другой — запах гари. А что оставил тогда Бартенев? Небольшой кусочек кокса. Но кусочек оказался волшебным. Стены маленькой цеховой лаборатории расширились до размеров научно-исследовательского института, и она, лаборант Кострова, ощутила в себе непривычный подъем ученого. Засунув руки в карманы халата, она долго ходила по комнате, думала над тем, что сказал Бартенев, и, не в силах разобраться сразу во всем, позвонила Верховцеву. Он пришел тотчас же.
— Бартенев связывает опыты с нормами расхода кокса и производительностью печей, — задумчиво рассуждал Верховцев, выслушав ее. — Пока кокс — самый дорогостоящий материал в доменном производстве. Изучение в нем новых свойств даст возможность использовать его рационально.
Она удивилась такому простому, ясному выводу и спросила:
— А какую задачу вы будете решать?
— Задачу высокого давления.
Еще одна, выдвинутая Бартеневым проблема и, как видно, завладевшая Верховцевым полностью.
В комнате парили острые запахи азотной кислоты, серы, в широких рукавах вытяжного шкафа что-то шумело и шуршало, а Верховцев, не замечая ничего вокруг, чертил на бумаге и объяснял Костровой схему устройства перевода печей на высокое давление газов на колошнике. Помощница Костровой, Маша, извлекла длинными щипцами из красного зева мульдовой печи прожаренные до белизны тигли, быстро поставила их в шкаф и подошла к ним.
— А над вашей задачей я подумаю, — пообещал Верховцев и, поймав взгляд Маши, весело кивнул ей:
— Будешь нашим ассистентом?
— Если вы мне дадите профессорский паек и колпак, — смеясь ответила девушка и одернула халатик, изрешеченный кислотами.
Когда за Верховцевым захлопнулась дверь, Маша расставила по полкам бутылки с прозрачной жидкостью, унесла в мойку грязную химическую посуду и тщательно вымыла руки. Она посмотрелась в маленькое зеркальце, оправила свои стриженые русые волосы, халатик повесила за дверью.
Сегодня они с Кириллом Озеровым идут в кино, на новый фильм «Безымянный остров». По дороге она обязательно расскажет Кириллу о чудном инженере и высоком давлении.
Перебежав осклизлую дорогу, Маша нырнула под железнодорожный состав и по спиральной лестнице взбежала наверх. На площадке четвертой печи вся красная, потная, она нашла Кирилла в газовой будке. Он стоял и что-то рассказывал своему помощнику.
— Кирилл, — Маша тронула его за рукав, — мы опаздываем.