– Я с вами не пойду, – кричала Мемория. – Не желаю я жить с этим уродом.
– Да ладно, – произнёс Джон. – Никто не просит тебя делать больше твоей доли. Ты что думаешь, еда твоя бесплатная? А платья? Этот человек – наш благодетель.
– Лжёте. Вы никогда не спрашивали, что мне нужно.
– Пойдём возьмём по чашке какао и разумно обговорим это? – Джон потихоньку двигался вперёд. Поднял руки, развернув ладони.
– Не хочу. Вы что угодно наговорите, чтобы вышло по-вашему.
– Мы все должны вносить свой вклад, голубка. Ты ничем не лучше. Тебе надо отрабатывать своё содержание, как и всем остальным из нас. – Голос Джона звучал всё спокойнее.
Моха теперь отделяло от них всего несколько шагов.
– Не слушай! – крикнул он.
Мемория взглянула на него. Он всегда благоговейно трепетал перед её необычайными бледно-голубыми глазами. Уголки рта Мемории опустились. Время замедлилось. Лицо Моха горело от конфуза при мысли, что она понимает чувства, какие он никогда не смел открыть.
– Что? – прошептал он. Словно бы только они вдвоем стояли там. – Мемория, что? – Та изумлённо поводила головой. Она разгадала его тайну. В этом он был уверен.
– Убирайся с волнолома, – прохрипел Джон голосом, сорванным слишком большим количеством выкуренных самокруток. Он наставил на неё весь в охристых пятнах палец. – Если не уйдёшь с этой стены, то я тебе так врежу, что неделю в себя приходить станешь.
Чары спали. Со стороны Мемории взлетел ещё один камень. Мох поморщился от вида резкого удара Джону в голову. Рука с рубиновым перстнем прижалась к побелевшему пятну на лбу. Когда он отнял руку, то по складке кожи на лице по капельке засочилась кровь.
– Ах ты сучка мелкая, – сказал он. И метнулся к ней.
Мох вскрикнул, когда Мемория отпрыгнула назад на одной ноге на самый край волнолома. Быстрота была на её стороне, но на стороне Джона – сила. Он схватил её за лодыжку, отчего она, пронзительно взвизгнув, повалилась на бок. Джон отбивался от бешеных ударов её свободной ноги. Мох бросился Джону на спину. И замолотил кулаками по голове и плечам мужчины.
– Отпустите меня. Отпустите меня, – выкрикивала Мемория.
Джон, обернувшись, ухватил свободной рукой Моха за волосы и заставил того сползти в сторону.
– Держись от этого в сторонке. – Джон вновь обратился к Мемории.
Он шлёпнул её ладонью по лицу и велел заткнуться. В ответ девушка замолотила ногами. Обутая в сапог пятка врезалась Джону в лицо. Он отшатнулся, прикрыв рукою глаз и выпустив ногу Мемории. Та вскрикнула – и потом её не стало. На Моха навалилось ощущение, какого он никогда прежде не испытывал. Чёрное и непреклонное, оно забиралось ему во все органы под ребрами. Кожу на макушке закололо – это кровь стремительно отливала от головы. Моху хотелось, чтобы стошнило. Джон растянулся на волноломе, хватая руками воздух, словно бы Мемория вдруг стала невидимой. Мох поднялся на ноги, но он только и мог, что стоять со сжатыми кулаками.
– Нет, нет, нет, – вопил Джон. Он бегал взад-вперёд по волнолому, не веря, заглядывая вниз через каждые несколько шагов. В том месте, откуда упала Мемория, Джон подобрал что-то и зажал в кулаке. Он повернулся к Моху. Белые, без кровинки, губы его тряслись.
– Видишь, что ты натворил? Это твоя вина, мерзавчик ты мелкий. Твоя. – Джон схватил Моха за руки повыше локтей и затряс его. Моху показалось, что у него зубы застучали. – Что ты ей наговорил? – Джон ударил юношу, у того голова пошла кругом. – Ты хоть знаешь, что ты мне устроил? Знаешь? Ты разорил меня.
– Надо найти её. – Мох попробовал вырваться.
– Мне конец, – проревел Джон. – Уж лучше бы там внизу оказался ты.
Лицо Джона было в нескольких дюймах. Рыжая щетина с сединой, с потёками застывшей крови, зубы его, все будто из слоновой кости, кроме одного, серого, налитые красным глаза – всё это врежется в память Моха навсегда. А где-то в одном тихом уголке разума, пока он вырывался из хватки Джона, обосновалась мысль: «Мне следовало бы сделать больше. Это я убил её».
Джон Машина был прав. Мох всякое наговаривал Мемории. В то утро, проснувшись, Мох видел, как Мемория разглядывает его из-под натянутого на голову одеяла. Он узнал, что прошлым вечером её отвезли на встречу со странным человеком, который разговаривал с нею, укрывшись за ширмой. После просмотра её дара незнакомец спросил, не согласится ли она поехать и жить с ним в его дворце на Загульных Полях. Он говорил, что она достойна образования, лучшей жизни, и обещал ей и то и другое. Пока Мемория лежала, откинувшись на кучу запятнанных подушек и пила чай, Мох убеждал, что именно к такому и приводит её излишняя готовность демонстрировать свои способности. Предложение незнакомца – это западня. Чем больше она станет ублажать его, тем скорее его любопытство обернётся скукой, а то и похуже – скотством. И будет она горе мыкать. Предостерегая, Мох исходил из добрых побуждений, однако он и привёл в движение всю цепочку трагических событий. Когда ближе к вечеру приехал Джон – с тяжкого похмелья, а потому и в дурном настроении, – Мемория ехать с ним отказалась. В гневе он больно схватил её за руку, но Мемория выскользнула и убежала из дома.
Мох просидел на краешке волнолома до рассвета, закоченев от холода и потрясения от случившегося. Когда волны ударялись о стену, брызги поднимались перед ним, словно на дне морском разрывались бомбы. Водовороты, вихрящиеся у основания, и пространства гладкой воды создавали представление о разрушенном дворце в глубине. У Моха в сердце болью отдавалась мысль о теле Мемории, предоставленном милости холодной воды. Никто не пришёл. Мох понимал: причастность Джона означала, что не будет ни полиции, ни спасателей, осматривающих тёмные воды с гирляндой фонарей. Мох попробовал набраться мужества и соскользнуть со стены. Он представил себе, что чувствуешь, когда летишь в море. Одно удержало его от такого поступка: мысль о том, что, возможно, Мемория уцелела. Ему вспомнился головастик. Может быть, ей удалось ускользнуть. Чем больше он размышлял об этом, тем крепче делалась его уверенность. Она ведь как-никак была умницей.
Дым
Пегий ворон смотрел вниз на остров Козодоя. Скоро зима. Тучи станут закрывать небо по многу дней за раз, а лес внизу выбелит снегом. Сейчас воздух ещё тёплый, и ворон наслаждался каждым мигом этой благодати.
Два дня назад ветер обнажил деревья. Этим утром солнечный свет мозаикой разбежался по лесной почве. Вереница белохвостых оленей двигалась по тропе, выискивая опавшие яблоки и проросшие грибы. Почву устилала листва с кустов сумаха, белых берёз, дубов, трепещущих осин и клёнов. В памяти ворона их названия всплывали строками поэзии. У вечнозелёных деревьев названия тоже имелись: лиственница, чёрная сосна, чёрная ель, пихта, красно-пёстрая сосна. Мальчик – тот, кого женщины обители звали Монстром, – как-то выговаривал эти названия вслух, стоя во дворе в снегу, слой которого поднимался всё выше и выше. А он тем временем делал рисунки в книге заострённым кончиком одного из перьев ворона. С чернил сдувались падавшие снежинки. Глухая Смотрительница по особому повелению обители стояла, трясясь, рядом и держала бутылочку с чернилами в озябшей и дрожавшей руке. Ворон слушал и запоминал названия, поскольку у него была великолепная память, вот только он не ведал, какое название к какому дереву относится. Олени в веренице стали неопрятными, пока мордами рылись в засохших сучьях и стручках. Названия. Слова. Они легко вылетали изо ртов людей и монстров. Их значения наделяли тех силой надо всем вокруг.
Ворон взмыл повыше, сведя под углом крылья, чтобы воспользоваться восходящим потоком. Воздух вжимал ему перья в череп. Он каркал, не ведая для этого никакой иной причины, кроме ликования от славного утра, и половчее перехватил зажатую в когтях дергающуюся мышь. На левой лапе ворона не хватало одного пальца, движение остальных дало мыши удачную возможность. Она сплющила своё тельце и, будто в песок обратившись, выскользнула. Следя за стремительно падающим грызуном, ворон вслед за восходящим потоком с ленцой воспарял по плавной дуге. Потеря его не огорчила и не вызвала желания броситься вдогонку. Мышей тут пруд пруди.
На северной оконечности острова лес отступил, уступив место лугу, а потом и твёрдому подпочвенному слою, где мало что росло, одни лишайники. За бесплодной пустошью, перемежавшейся оттенками голубого, виднелся опустевший город Абсентия. Город казался безжизненным, но ворон налетался среди изваянных ветром куполов и башен, насмотрелся на удушающий плющ, жимолость и паслён. Видел он и уцелевших после Чистки, число которых убывало с каждым годом, отыскивающих хоть что-то полезное среди руин. Абсентия, заброшенная и порушенная, не отвечала настроению ворона в такое утро. У него было легко на сердце, и с тем большей радостью обратил он взгляд на запад.
Там бурный поток воды отделял остров Козодоя от материка. Вдоль побережья лес обрывался редким мелколесьем или зарослями кустарника и заканчивался буграми известняка. У подножия утёсов, на разбитых плитах скал, как дома, обосновались тюлени и бакланы. Испытывая пределы собственного зрения, ворон различил пейзаж на той стороне пролива и ощутил знакомый позыв слетать туда. Мечтания его были прерваны. Что-то неожиданное появилось в воздухе, дымком пахнуло. Ворон повёл головой, осматривая лес. Он летел над находившимся в низине центром острова, громадным кратером, где дождевая вода скапливалась на богатой глинами почве и затопляла целые акры[3] земли. Охваченный любопытством, ворон подобрал крылья и расправил перья хвоста.
Стремительно пролетев меж деревьев, ворон оказался в ином мире. Здесь воздух был тяжёлым от грибковой сырости. Путавшиеся ветви и отблески солнца в лужах мешали видеть. Он плавно скользнул над конной повозкой, колёса и оси которой были заляпаны грязью. Секунду спустя она скрылась за ним. Пока ворон летел через лес, запах дыма усилился. Для ворона шла уже пятнадцатая осень. Крылья его были по-прежнему сильны, и он гордился этим. Он грациозно двигался в лабиринте ветвей, ставившем в тупик птиц помоложе, не обращая внимания на грызунов, рассеянных среди корней, и на предостережения голубой сойки. Теперь дым уже окружал его со всех сторон голубоватой, едкой и тёплой пеленой. Он нырнул под дым. Заметив впереди какое-то движение, слёту уселся на ветку дерева с мягким хлопком крыльев.