— Вторник!
— До конца недели — утешай женку, балуй детишек…
— Какая неслыханная щедрость! Мне столько не выдержать, гражданин начальник, — заявил, правда, несколько неуверенно, Ярослав.
— Выдюжишь. Я тебя, шельму, знаю.
— Понял. Буду стараться!
— Совсем ты от рук отбился, парень… Короче… Жди меня в воскресенье к обеду. Вкусненькое что-нибудь приготовь, понял?
— Так точно! — вернувшись к общепринятой в военной среде уставной форме общения, улыбнулся Плечов.
Ольга поскребла по сусекам и напекла множество пирогов. Как всегда — с различными фруктоовощными начинками. Но более остальных — с кислой капустой. Именно такие обожал Копытцев.
В отличие от него, Шурик с Андрюхой в первую очередь (по сладким подтекам на боках) принялись выискивать те, что были наполнены яблочным повидлом, а Ярослав, как он сам не раз выражался, причем неизменно придавая своей речи слащавый белорусский акцент, — "бульбяные".
Оперативно "заморив червячка", устроили чаепитие, в котором недоросли (по понятным причинам — не доросли еще; простите за тавтологию) участия не принимали. Да и сама Фигина, метавшаяся туда-сюда, все больше стала задерживаться в гостиной у изрядно расшалившейся ребятни, предоставляя таким нехитрым образом засевшим в кухне мужикам неограниченные возможности наконец-то посекретничать, откровенно поболтать по душам — вдоволь и всласть — на волнующие их темы.
— Ну, как ты? Отдохнул? — после множества дежурных и, в общем-то, бесполезных фраз, приступил к делу Алексей Иванович.
— Так точно, — как обычно в таких случаях, предельно коротко отреагировал Плечов — военный все-таки человек (хоть и на нелегальном положении). — Готов к труду и обороне. Уже.
— Расслабься, братишка! Напрягаться пока рано — сроки начала предстоящей операции еще не определены. От слова "совсем".
— И слава богу.
— Сие не означает, что ты тупо должен сидеть дома, не отрываясь от подола очаровательной супруги.
— Понял, — с явным неудовольствием выдавил агент, не успевший вдоволь насладиться всеми прелестями семейного бытия. Пока.
— Во время подготовки к выполнению следующего задания придется серьезно поднапрячься, так сказать, в научно-познавательном плане, — продолжил комиссар. — Чтобы максимально повысить свой уровень знаний в одной, очень щекотливой, теме.
— Повысить? Куда уж боле? — достаточно саркастично проворчал Плечов, которого товарищи не без оснований считали если не всезнайкой, то, во всяком случае, далеко не самым последним эрудитом великого государства рабочих и крестьян.
— Ты что-то знаешь о русской Скандинавии? — вдруг перешел на шепот Копытцев. — И вообще о нашем славном далеком прошлом?
— Немного.
— Вот! — Алексей резко сорвался с места и принялся измерять шагами периметр на удивление просторной кухни. Точнее, не весь — только длины двух его сторон, не обставленных мебелью. — А вот академик Мыльников, с которым тебе, между прочим, очень скоро доведется плотно поработать…
— Это кто такой?
— Есть такой старорежимный тип в передовой советской науке. Атавизм. Рудимент. Пережиток прошлого!
— Что-то не слыхивал… Москвич?
— Нет, ленинградец.
— Как же я доберусь до него-то, а, братец? Город по-прежнему в окружении. Сначала надо разорвать кольцо блокады и отбросить врага куда подальше.
— Это сделали еще в начале года. С тех пор над безопасным способом твоей доставки в северную Пальмиру бьются лучшие умы нашего ведомства.
— Только, умоляю, не по воздуху. До сих тошнит, как только вспомню свой крайний перелет.
— Терпи, казак, атаманом будешь.
— Не хочу. Руководящие должности — не мой конек. И ты об этом прекрасно знаешь.
— Знаю, — кивнул комиссар.
— Приключения, разного рода авантюры, сопряженные не только с риском, но и усиленной умственной деятельностью — вот мое жизненное кредо. Усек? — продолжал Ярослав. — Но только на земле, никак не в других сферах обитания. И — особенно — в воздухе!
— Усек, — улыбаясь, согласился его куратор. — Однако давай вернемся к нашему ученому… Так вот… Он на полном серьезе утверждает, что вся Скандинавия, равно как и Северная Германия, раньше разговаривала исключительно на русском языке. И готов предоставить неоспоримые доказательства своей теории.
— Да? Только зачем это нам?
— Если академик все же прав, в чем я, как дипломированный представитель официальной теории развития человечества, по-прежнему очень сильно сомневаюсь, то тогда выходит, что Пруссия, Швеция, Прибалтика, как ни крути, — наша, исконно русская, земля… А это уже…
— Можешь не продолжать… Я все понял.
— Итак… Завтра же отправишься в Ленинку.
— Куда?
— Ты что — поглупел? — удивился комиссар. — Как говорят, с дуба рухнул и прибил кукушку?
— Да… Нет… Вроде… (Только истинно русский человек может одновременно выдать три этих, по большому счету, взаимоисключающих ответа!)
— В Государственную библиотеку имени Владимира Ильича Ленина, — вдоволь поиздевавшись над товарищем, уточнил Копытцев.
— Она что же, работает? — искренне удивился Ярослав.
(После возвращения с предыдущего задания, которое, как и последнее, ему пришлось выполнять на территории родной Белоруссии, Плечов пробыл в Москве всего несколько дней и поэтому почти ничего не знал о графике работы как государственных, так и прочих учреждений.)
— Да, и, между прочим, ни на час не закрывалась. Даже в самые тяжелые для столицы дни. Например, еще 24 мая 1942 года в главной библиотеке Страны Советов торжественно открыли детский читальный зал, а в 1943-м и вовсе — отдел детской и юношеской литературы.
— Во дела!
— Но тебе придется работать в других залах. Возьмешь абонемент и засядешь за труды авторов, разделяющих мировоззрение товарища Мыльникова. Вот полный список рекомендованной литературы.
— Ого! — вырвалось у Плечова при виде внушительного перечня известных в научном мире фамилий.
Время перевалило далеко за полдень, можно сказать — шло к закрытию популярного учреждения культуры, а у его главного входа по-прежнему толпилось немалое количество людей. В основном — учащейся молодежи, но и военных тоже было достаточно. Стройных, подтянутых, почти всегда — в новенькой униформе с замечательными, но пока еще не очень привычными, погонами.
В общем…
Вполне мирная, ну, если хотите, — не совсем военная — обычная обстановка.
Одни спешили в храм знаний, надеясь успеть получить нужную информацию — прямо сегодня, прямо сейчас. Другие выходили из него и, собираясь группами, продолжали вести оживленные беседы на различные актуальные и не очень темы (среди которых привычно преобладала тема состояния дел на фронте) прямо у памятника Достоевскому, а то и вовсе на исторических ступеньках величайшего отечественного книгохранилища.
Плечов, пропустив вперед небольшую группу подростков — как всегда игривую и не в меру шумную, решительно ступил в просторное фойе, где чуть было не столкнулся с человеком чуть старше сорока лет, приблизительно одного с ним роста, лицо которого показалось до боли знакомым.
"Черт возьми, это же товарищ Яковлев, любимый ученик и едва ли не ближайший соратник профессора Фролушкина! До войны мы не раз пересекались на различных научных форумах", — вспомнил Ярослав.
— Здравствуйте, Николай Никифорович!
— Не имею чести… — мужчина поправил круглые, неприлично модные для военного времени очки, постоянно сползавшие на кончик не самого длинного, но довольно-таки мясистого, увесистого носа, и, что-то осознав, широко развел в стороны крепкие руки, до научной карьеры успевшие познать все "прелести" тяжелого крестьянского труда не только в хозяйстве отца — крепкого семипалатинского середняка, но и на паровой мельнице… Плюс нелегкая "пахота" на пароходе "Ирбит"…
— Ба, Ярослав Иванович, родной?! Какими судьбами? — удивился Яковлев, наконец-то признав давнего знакомого по науке.
— Отвоевался. Геть, на нет, совсем и полностью, как говорят в некоторых местах на наших западных окраинах — на Украине, да и в моей родной Белоруссии тоже. Теперь вот пытаюсь восстановить ученую карьеру, — пояснил Ярослав.
— И где, если не секрет, тебе пришлось сражаться с врагом?
— В лесах на малой родине.
— Подробней рассказать не желаешь?
— Нет. Не обижайтесь.
— Ну, как знаешь… Хозяин — барин. — Николай Никифорович собрался было идти по своим делам, но какая-то неведомая сила удержала его на прежнем месте и заставила продолжить разговор, тем более что Плечов поспешил аргументировать свой отказ:
— В следующий раз. Когда у нас будет больше времени.
— Понял, — собеседник грустно улыбнулся, видимо вспоминая о недалеком прошлом, когда он тоже собирался пополнить ряды добровольных защитников Москвы, но получил обоснованный отказ, и, словно оправдываясь, продолжил: — А меня советская власть по каким-то непонятным причинам бережет, лелеет, не хочет бросать в страшную кровавую мясорубку.
— Такие, как вы, в тылу нужны, — пожал плечами Ярослав.
— Ну что ж… Будем считать, что так и есть, — тяжело вздохнул Яковлев. — Слушайте! По поводу такой встречи не грех и остограммиться… Тем более что рабочий день практически закончен.
— Согласен, — улыбнулся Плечов.
— Полчаса, как минимум, в запасе у нас есть. Давай пройдем в мои покои. Посидим-подумаем, вспомним былое… Заодно и Федора Лексеевича помянем. Хорошим коньячком, в котором он, как известно, знал толк, как никто иной…
— С огромным удовольствием, — согласился Ярослав и последовал за своим старшим товарищем вглубь великолепного библиотечного комплекса. — Только вот позвольте полюбопытствовать, за какие такие заслуги вы удостоились личного угла в этой великой сокровищнице знаний? Может быть, в будущем и мне когда-нибудь перепадет парочка нелишних квадратных метров?
— Я здесь работаю, — спокойно отреагировал Николай Никифорович и, отвесив старорежимный поклон, потянул на себя незапертую толстую дверь без каких-либо "опознавательных знаков". — Так что милости прошу, друже. Располагайся. Будь как дома.