лассе стало для него теперь мучительно и неприятно, а вечные слезы ее, когда она изливалась Вадику в своих тревожных чувствах, вызывали в нем желанно обругать ее дурой, но, понимая, что напрочь оттолкнуть ее от себя так сразу и тем самым озлобить было бы опасно, он внешне продолжал поддерживать с ней дружеские отношения, и хотя интимные свидания их кончились раз и навсегда, от разговоров с Ольгой он не уклонялся и даже, напротив, всячески старался утешить ее, внушая ей, что виноваты они оба в равной мере и, значит, пенять им не на кого, что жениться в этом возрасте — это покалечить друг другу жизнь, что главное — чтобы никто ничего не узнал, ни одна живая душа, что если появятся признаки «чего-то такого… ну, сама понимаешь», то нужно срочно бежать к врачу, лучше к платному… и так далее и тому подобное… Надо сказать, что в случае с Ольгой Вадиму крупно повезло: во-первых, их близость осталась без последствий, и во-вторых, поняв, что Вадик для нее утерян, Ольга не стала закатывать сцен и истерик, не побежала кляузничать в комсомольский комитет, как это сделала Люська Орлова из смежного 10 «Б», мстя за такое же отступничество Славке Коростылеву, нет, Ольга оказалась умницей: вдосталь втихомолку выплакавшись, она безропотно смирилась со своей судьбой и, не высказав Вадиму ни слова упрека, в конце концов отстала от него; более того, и позже, когда она уже училась в медицинском, ее подруга Тамара, встретив случайно Вадима, обмолвилась, между прочим, что Ольга до сих пор вздыхает по нему… и эта привязанность ее продолжалась, кажется, курса до третьего, пока Коротышка вдруг не выскочила замуж за первую свою любовь, Аркашку Молочкова (ирония судьбы!), оказавшегося ее однокурсником. Единственная неприятность, выпавшая в этой истории на долю Вадика, был разговор его с Алешкой Родниковым, когда тот узнал о злоключениях Ольги со слов ее лучшей школьной подруги Зинки Козыревой. «Вот что! Восемнадцать тебе уже есть: нашкодил — женись!» — выдал с ходу Алешка, бывший в школе комсомольским секретарем. А когда Вадим, сделав оскорбленный вид, стал сдержанно-спокойно все отрицать, даже дружбу с Коротышкой, Алешка пригрозил ему: «Три дня даю на размышление! На комитет я пока тебя не вытащу (он так сказал, зная наверное, что Ольга сообщила Вадику о своем отказе подтвердить слова подруги, в глаза, при Родникове, назвала ее лгуньей и сплетницей и порвала с ней всякие отношения, хотя дружили они чуть ли не с первого класса). Нет, — сказал Родников, — я с тобой поговорю по-свойски! Точка!» — и так хватанул своей железной лапищей Вадима за грудки, что у того захолонуло сердце от испуга… Тогда-то и пришлось Вадиму искать защиты у старого приятеля Клячи. Впрочем, вполне может быть, что Алешкина угроза осталась неисполненной не из-за Клячи: шла уже горячая пора выпускных экзаменов, вовсю шла подготовка к вечеру прощания со школой, и у комитета комсомола просто руки не дошли до Вадика (однако, благодаря вмешательству Родникова, обещанной золотой медали Вадику не улыбнулось получить)… Из всей этой истории Вадик Выдрин извлек для себя один серьезный урок: никогда, ни при каких обстоятельствах с девчонками-соплюшками не связываться. Этому обету он следовал во все студенческие годы и не жалел о том: женщины (во всяком случае, те, которых он себе подбирал) имели два неоспоримых преимущества перед девчонками: все они были, что называется, без предрассудков и умели язык держать за зубами. Вот почему, если учесть еще и скрытность самого Вадима, о его амурных похождениях никто из посторонних ничего не знал, а кончались они для него легко и без всяких последствий. Уже на первом курсе он обзавелся довольно пикантной любовницей, кастеляншей Аллой из студенческого общежития, но об этой интрижке, длившейся два года, не догадывался даже закадычный его друг Валерка Казанчеев, в некотором смысле виновник знакомства Вадика и Аллы…
Однажды, когда Валерка, живший в общежитии, побежал при Вадике менять постельное белье, тот от нечего делать увязался за ним и, спустившись в подвал, в бельевую, удивленно встрепенулся: на стеллажах сверкали белизною стопы простыней, полотенец и наволочек, источавших вокруг знакомый с детства аромат свежевыстиранного, наутюженного белья, а в центре этого благоухающего свежестью белого царства священнодействовала запеленатая в накрахмаленный халат, пухленькая, черноглазая женщина лет тридцати, с ямочками на щеках и с такими же ямочками на полных локтях, непрерывно двигавшихся вслед за руками, занятыми приемкой и выдачей белья. Работая, она лукаво улыбалась и слегка острила по адресу студентов, толпящихся перед стойкой: и тут, уже обслужив Валерку, она вдруг заметила праздно рядом стоящего Вадика и неожиданно спросила, весело блеснув глазами: «А ваше белье, молодой человек?» — «Сейчас, разденусь, сниму», — быстро нашелся Вадим, и все рассмеялись. «А она ничего», — как бы вскользь заметил Вадик, когда они с чистым бельем под мышкой поднимались наверх. «А, старуха уже», — вяло отмахнулся Валерка и добавил кое-что еще, нелестное для нее. Но Вадику было плевать, что говорят о кастелянше: она ему приглянулась, и он решился… В тот же вечер, к концу работы бельевой, он снова появился перед Аллой, собиравшейся уже домой, и, улыбнувшись ей улыбкой сообщника, серьезно сказал: «Молодой холостяк просит вас проконсультировать его при покупке постельного белья». — «И этот холостяк, конечно, вы?» — спросила она, слегка поиграв глазами. «А что, не очень подходящий?» — тоже поиграл глазами Вадик. «Смотря в какой магазин вы идете за покупкой», — сказала кастелянша, грудью оттесняя Вадика за дверь и запирая ее. «В универмаг, конечно. Ведь другие магазины уже закрыты», — продолжал в том же духе Вадик и повел ее к пристани, в кафе-поплавок «Волна» (наступил уже июнь, и было тепло). Вадик заказал шампанского и мороженое-ассорти, потому что слышал от старших товарищей: если женщину хорошо угостить, она уже чувствует себя обязанной… Из кафе они направились в кино, и, выбрав удачную минуту, он взял ее ладонь в свою; она не возражала: ведь в зале было темно. Тогда, следуя совету старших, он положил свою ладонь ей на колено и сначала робко, а потом уверенней стал поглаживать: она не возражала, до определенных пределов, разумеется. Потом он пошел ее провожать. Она жила одна, в каморке коммунальной квартиры на Набережной. Со всеми предосторожностями, на цыпочках, чтобы не побеспокоить соседей, она провела его к себе в каморку, заварила чай, приправленный мятой. Они попили чаю с ликером и тихонько легли на единственную в каморке кровать. С тех пор он стал приходить к ней, раз в одну-две недели: это было удобно, приятно и совершенно безопасно, для Вадика, по крайней мере… Прошлое Аллы его не волновало, и он ни о чем ее не расспрашивал, но кое-что она рассказала сама: с мужем развелась: «крепко зашибал да еще хулиганил»… замуж больше выходить не собирается: хочет пожить в свое удовольствие… «Только ты не думай, — сказала она, может быть, для очистки совести, — что я с любым бы пошла с первого зова, как с тобой… Понравился ты мне, вот и пошла. — И добавила с удивленной улыбкой: — Голос у тебя какой-то особенный, так в душу и лезет…» Когда она ему наскучила, он ее оставил без всяких объяснений. Как раз в ту пору он приметил объект поинтересней кастелянши: аспирантку кафедры архитектуры Жанну Дмитриевну, только что вселившуюся в комнату напротив казанчеевской. На лицо она была некрасива: большеносая, с бесцветно-водянистыми глазами навыкате, но Вадик меньше всего обращал внимание на «вывеску»: с первых же минут знакомства (состоявшегося в комнате Казанчеева, куда она забежала попросить палочку китайской туши) его потрясла фигура Жанны Дмитриевны (облаченная в тонкий облегающий костюм благородно-песочного цвета): таких идеальных пропорций женского тела, такого изящества стати, походки он не видал ни разу в жизни; к тому же она была всего на шесть лет старше Вадика. Очередной выбор был сделан: он вызвался помочь Жанне Дмитриевне в графических работах и, стоя с ней бок о бок за кульманом, довольно быстро преуспел в своем намерении… Эта связь продолжалась (с перерывами на летнюю практику) почти три года, пока не кончился срок пребывания Жанны в аспирантуре и, благодаря строгой конспирации с обеих сторон, осталась тайной для окружающих. Она уехала по назначению в Казань, уехала с разбитым сердцем, искренне привязавшись к «маленькому Вадику», расставшемуся с ней хотя и с некоторой грустью, но без особенного сожаления: он был уже весь в ожидании новой жизни и готовился к ней… Жанну Дмитриевну он покорил прежде всего откровенно мужским вниманием к ней, чем она, как дурнушка, никогда не была избалована, но гипнотизм его голоса сыграл и здесь не последнюю роль.
…Коротко сказать, когда Вадим, в преддверии пятого, последнего, курса, взвешивал свои возможности выбраться в молодежные лидеры, он посчитал, что перечисленные выше «минусы» его — невзрачная внешность, скрытность характера и отсутствие ораторских способностей — не могут быть большим препятствием в замысленном, поскольку эти минусы перекрываются, по крайней мере, двумя существенными «плюсами» — всеми признанной демократичностью и особыми, умиротворяющими свойствами голоса, бывшими, как он сам полагал, проявлением некоторого гипнотизма его натуры. Обладал ли он хоть малой толикой гипнотизма в строгом смысле этого слова, сказать затруднительно, но одно несомненно: когда, еще на первом курсе, Вадика избрали в комсомольское бюро, то он хотя и не снискал особенной любви у молодежи, но авторитет имел — как парень деловой, сдержанный на болтовню (он вел идеологический сектор) и великий мастер улаживать самые каверзные конфликты. Так что шансов было у него вполне достаточно, чтобы толкнуть свою кандидатуру в комсомольское бюро; нужно было только отыскать хороший, убедительный предлог для этого. В прошлый раз, когда первокурснику Вадиму нужно было, для получения повышенной стипендии, попасть в комсомольские вожаки, он это сделал просто: взял слово на предвыборном собрании и выступил с коротким, дельным предложением: «А почему бы нам рядом с Красной доской Почета не повесить черную доску — для сачков и двоечников?» — зал ему ответил взрывом аплодисментов, и этого оказалось достаточно, чтобы при выдвижении в бюро назвали его имя. Однако во второй раз на подобный номер рассчитывать не приходилось: ребята повзрослели за четыре года жизни и на мякине их не провести. Вот почему Вадим так тщательно готовился к собранию, взвешивая свои «за» и «против» и обдумывая тему, которой можно так заявить себя с трибуны, чтобы попасть в бюро наверняка… И вдруг, буквально за несколько дней до собрания, когда необходимая идея почти уже сварилась в голове Вадима (он хотел призвать к крестовому походу против студенческих «стиляг», в подражание западной молодежи, рядившейся в те годы в кричаще-яркие одежды), глупая, досадная случайность смешала все его карты.