Объясняясь с подмастером, Петр Гермогенович не забывал поглядывать на печку. Первым туда забрался кузнец Севастьянов, грузный, заполнивший своим телом все пространство на печи. Ему, конечно, сразу же бросился в глаза белый, сложенный конвертиком листок. Он понял, что к чему, осторожно повел глазами, — не смотрит ли кто? — развернул и стал читать, шевеля губами. Потом аккуратно сложил листок и заторопился слезть с печи…
Теперь скорее к себе, в электротехническую мастерскую, где его, наверное, ждет свой подмастер, чтобы назначить работу на сегодня. Своего подмастера Птицына Петр Гермогенович не любил за его «подхалюзничанье» перед любым начальством.
В мастерской все были в сборе, человек тридцать электриков, и Птицын определил каждому работу. Петру Гермогеновичу предстояло идти в механическую чинить проводку. Он взял моток проволоки, инструменты, резиновые перчатки и не торопясь вышел.
В механической уже все гудело, гремело, визжали вгрызавшиеся в сталь резцы, шуршали трансмиссии, целый лес их загромождал все пространство цеха. Петр Гермогенович прошелся мимо тех станков, где утром разложил листовки. Белых конвертиков не было, и у Смидовича поднялось настроение. «Значит, не зря рисковал», — подумал он. Работа у него была не спешная, и он остановился около Колосова. Токарь выключил станок, расправил уставшую спину и посмотрел на Петра Гермогеновича.
— Ну, что скажешь хорошего, иностранец? — спросил он дружелюбно.
— Скажу, Иван Иванович, что не стоит вам так себя мучить. Небось опять на вторую смену хотите остаться.
Колосов нахмурился:
— Значит, так надо. Если бы я один жил, тогда другое дело. А у меня вон сколько ртов. — Он поднял руку с растопыренными пальцами.
— На других заводах рабочие кассы устраивают, да и стачки случаются… не без пользы для рабочего человека, — заметил Смидович.
— Кассы, стачки… — Колосов невесело усмехнулся. — Все это я знаю, милый, слышал, да и сам, когда помоложе был, толковал кой–кому про эти самые стачки. Только теперь мне не до того. Мне семью кормить надобно. Пять ртов. Помоложе поищи, холостяков — может, и откликнутся…
Петр Гермогенович начал горячо возражать и не заметил, как рядом появился начальник отдела Бурхгардт, лощеный и пестрый франт.
— Что вы здесь делаете, господин Куртуа? Почему мешаете работать? Что за разговоры? — Он уперся в Смидовича черными, холодными как сталь глазами.
— Простите, господин Бурхгардт…
Колосов поспешно включил станок, а Петр Гермогенович пошел прочь, чувствуя на себе недружелюбный, подозрительный взгляд Бурхгардта.
«Вот и еще один промах, второй за день. Не много ли? — подумал Смидович. — Видно, нельзя распространять литературу на заводе, где сам работаешь. Тут надо только примечать верных людей, завязывать прочные связи».
Петр Гермогенович любил физический труд, ему нравилось мастерить, пилить, строгать, паять — видеть, как из ничего вдруг появляется на свет какая–нибудь полезная вещица. Любил и свою работу электромонтера, когда по его воле вспыхивали в цехе лампочки и оживали замершие станки, начинали вращаться ремни трансмиссий…
Сегодня он, как всегда, занимался привычным делом, но почему–то не получал от него прежнего удовольствия. Мысль все время возвращалась к людям, его окружавшим. Как встряхнуть их, заставить задуматься, а потом и действовать, бороться, не сносить безропотно любую беду, любые издевательства над собой?
Прогудели текстильные фабрики, Александровский, завод Паля, когда, наконец, заревел, оглушая, выбрасывая в небо клубы пара, свой, Семянниковский. Рабочие получали у мастеров номера и стекались к заводским воротам. Толпа нарастала быстро, каждому хотелось поскорее уйти из опостылевшей мастерской, от вымотавшего последние силы станка, верстака, горна. Сторож неторопливо распахнул решетчатые ворота, отошел в сторонку городовой, и люди, напряженно ожидавшие этого момента, двинулись вперед единой плотной массой.
На улице, освещенной фонарями, толпа замедлила ход; бежали, обгоняя друг друга и дурачась, только подростки вроде Ваньки. Снова, как и перед сменой, было темно, снова светили звезды и блестел иней на березах.
— На работу идешь при фонарях и с работы при фонарях, — вяло сказал кто–то.
«Вот и еще день прошел», — подумал Смидович. Тревожили сегодняшние промахи, и он запоздало казнил себя за них. Чего доброго, придется взять расчет «по семейным обстоятельствам», бросить завод, где многое уже налажено, подготовлено, сделано…
Домой Петр Гермогенович не зашел — не хотелось, да и предстоял довольно длинный путь на другой конец города, в Рождественскую часть. До Невского он дошел пешком и там дождался электрической конки. Недавно пустили первый и единственный на весь город «электрический вагон», который всегда был переполнен любопытными петербуржцами. В отличие от французских и бельгийских трамваев, петербургский работал не от контактной сети, как за границей, а на аккумуляторах, так как, по заявлению одной из газет, провода и столбы могли бы испортить внешний вид проспекта.
Потом он снова шел пешком. Вечерняя сутолока оживленных улиц, разудалое гиканье лихачей, мчавших подвыпивших купчиков, толпы праздношатающейся молодежи «из интеллигентов» — все это не мешало думать о себе, о предстоящей встрече, о том, что делать дальше.
Как все–таки правильно, что он вышел из интеллигентской среды и влился в гущу рабочей жизни. Да, только так! Он должен ассимилироваться в рабочей среде, прожить среди нее годы, наполненные и освещенные активным участием в той волне революционного, чисто рабочего движения, которая — он уверен в этом — будет подыматься все выше и выше.
Эти мысли он вынашивал не один год. Они пришли ему в голову еще в Бельгии, куда он эмигрировал после первого ареста и исключения из университета. Возвратившись в Россию, он сознательно спрятал подальше полученный в Париже диплом инженера, которым, кстати, не воспользовался и в Льеже, и нанялся простым рабочим сначала на Брянский завод под Екатеринославом, потом на строящийся завод в Керчи, потом в техническую контору Эриксона в Москве, на Барановскую мануфактуру в Ярославской губернии. И вот сейчас — Петербург, механический завод Семянникова, один из старейших в столице.
Это был так называемый «дом дешевых квартир для бедных», построенный на благотворительные средства. Трехэтажный, со скучным фасадом, он смотрел на улицу узкими, плохо освещенными окнами.
На ближайшем от дома перекрестке Петр Гермогенович заметил встречавшего его котельщика. Егору еще не было и сорока, но выглядел он значительно старше. Со впалых щек не сходил нездоровый, лихорадочный румянец, а в глубоко посаженных глазах виднелась постоянная тревога. Пятнадцати лет от роду он попал на завод, в ад клепальной, почти оглох и теперь, разговаривая, прикладывал к уху сложенную ковшиком ладонь.
Петр Гермогенович не подошел к нему сразу, а немного постоял у магазина, осторожно осмотрелся, нет ли поблизости соглядатая, и не торопясь пошел навстречу.
— Собрались, Францевич, ждут… — сказал Егор тихонько. — Все как ты говорил. Именины и прочее. Сегодня как раз преподобный Симеон–столпник. Натурально вышло.
В доме пахло стиркой, пеленками, кислыми щами, готовящимися, должно быть, на общей кухне. Бегали и кричали дети, где–то за стеной пели нетрезвыми голосами. По обе стороны широкого коридора было много совершенно одинаковых дверей, но Егор безошибочно открыл именно ту, которая была нужна.
— Ребята, к нам гость.
Гостя ждали. Несколько пар глаз с интересом посмотрели на него.
— Здравствуйте, товарищи!
— Здравствуйте… здравствуйте, — послышались голоса. — Присаживайтесь!
— Да дайте ж человеку раздеться сперва. — Из–за стола поднялась пожилая, фабричного облика женщина, должно быть хозяйка, простоволосая, в белой кофте с рядом мелких пуговичек от низа до самого ворота, и приняла у Смидовича одежду. — А теперь садитесь, вот и место вам приготовлено.
Смидович сразу почувствовал себя своим в этой рабочей компании, в которой, наверное, все знали друг друга. Его посадили рядом с девушкой, почти девочкой, которая весело и открыто посмотрела на него.
— Знакомиться будем? — спросил Егор, прикладывая ладонь к уху.
— Обязательно, — ответил Петр Гермогенович и только теперь смог пожать его руку. Рука была сильной и очень крупной для тщедушной фигуры Егора.
— Тогда я по кругу начну… Рядом с тобой, Францевич, Николай, слесарь с Обуховского, два года в Архангельской губернии отбыл за агитацию… Иван Федорович с Торнтона, ткач. Тоже «из–под Глухова», вроде меня. Был я у них в гребенной, грохот — сил нет. Будешь с ним разговаривать, кричи погромче… Павел с Лесснера. Сам, между прочим, из Харькова. Приехал в Питер за кассу взаимопомощи агитировать.
Егор назвал еще четверых, среди которых был и именинник Семен, молотобоец с Путиловского.
— А это, Францевич, наша совесть — Валюша, — сказал Егор. — В Смоленскую вечернюю школу ходит. Умница.
— А где работаете? — поинтересовался Петр Гермогенович.
— У Сойкина, книжки помогаю печатать, — ответила Валя.
— Иногда и нам кой–что приносит. — Егор взял со стола уже изрядно потрепанную книгу и протянул Смидовичу.
— Вот это да! — Петр Гермогенович радостно удивился и посмотрел на соседку. — Ну и молодец, Валя! Как же это вам удалось?
— Да так, удалось и все! — Юное лицо ее зарделось.
Смидович держал в руках отпечатанный в типографии Сойкина сборник «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития». В сборнике, он знал, была помещена большая работа К. Тулина «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве». Петр Гермогенович не так давно прочитал этот сборник, который тайно распространялся среди социал–демократов в Петербурге. Царское правительство конфисковало тираж, правда, около ста книг удалось спасти. Одну из них он сейчас держал в руках.
— Товарищи, вы знаете, кто это — Тулин? — спросил Петр Гермогенович.