— Знаем, Францевич, — ответил Егор. — От Валюши. А ей учительница сказала. Потихоньку, понятно. Вот я и хочу, чтоб ребята познакомились, что тут написал товарищ Ульянов. У нас на заводе его многие помнят. Где оп сейчас, может, знаете?
— Знаю. Ульянов сейчас за грающей.
Дверь в коридор была плотно закрыта и завешена дешевенькой ситцевой портьерой, но на всякий случай разговаривали вполголоса. На столе стояло все, что полагается на именинах, — горка теплых пирогов, холодец в эмалированных мисках, короткогорлый штоф водки.
— Может, закусим сперва, — робко предложила хозяйка.
— Закусить — это сам бог велел, — охотно согласился именинник и взялся за штоф.
— Что ж, Францевич, со знакомством, по русскому обычаю, — сказала хозяйка, протягивая к Смидовичу стаканчик. — Чтоб все хорошо было.
— Трудно, чтоб в наше время все хорошо было, — вздохнул парень из Харькова. В рваненьком пиджачишке и видавшем виды шарфе, повязанном вокруг длинной шеи, он производил бы впечатление жулика, если бы не внимательные, умные глаза.
— Рабочий… — Смидович вдруг запнулся. Он хотел было сказать «у нас», но не сказал. Даже для этих людей, таких же, как он, заводских и фабричных, он должен остаться не русским революционером Петром Смидовичем, а бельгийским подданным, электромонтером Эдуардом Куртуа. — Рабочий в России, — продолжал он, — предоставлен самому себе. Он — ничто в сравнении с могущественной государственной машиной, с капиталистами, которые хотя и готовы перегрызть друг другу глотки из–за лишней копейки, но сразу же находят общий язык, когда дело доходит до борьбы с выступлениями трудового люда. Вот и остается нашему брату только завод да кабак. В Бельгии, да и во Франции, в Англии у рабочих есть кассы взаимопомощи, библиотеки, народные дома, где можно отдохнуть не за штофом водки, а за книжкой или слушая лекцию. Нет, товарищи, не думайте, что за границей все рабочие купаются как сыр в масле, что им не за что бороться. В Льеже, на заводе Пипера, работают по одиннадцать часов за два франка. Помню своего подручного, парня лет двадцати. Вроде бы самые красивые годы, а парень чахнет. Думаю, чего так? А когда он развернул сверток с обедом, все стало ясно: голодает! Огромный напряженный труд и грошовый заработок.
— Глянь–ка, совсем как у нас, — подал голос Егор.
— С той только разницей, что если, например, в Англии система сдельной работы — это система выжимания пота, то в России — выжимания крови: люди измучивают себя до предела. Посмотрите на заводских ребят: худо, желто, измождено, выжато…
Слушали Петра Гермогеновича внимательно, особенно когда он рассказывал про оружейные заводы Льежа и сравнивал их с такими же заводами Тулы. Конечно, удивились, откуда бельгиец так хорошо знает порядки на тульских заводах, и Смидовичу пришлось придумать, будто в Туле работал мастером его отец — Франц Мишель Куртуа. Потом он говорил о самоварных фабриках Тепловых, где сделан тот самый самовар, который только что подала на стол хозяйка.
— В Туле рабочему люду живется еще хуже, чем в Петербурге. Жаровни с углями вместо печей, чад, дым, разъеденные кислотами руки лудильщиков, рабочий день с четырех часов утра и до восьми вечера…
— Да, повсюду в России нашему брату не сладко, — вздохнул ткач. — Встаешь с гудком, обедаешь по гудку. Всяк мастер имеет над тобой власть. Дрожи и трепещи перед разной скотиной…
Петр Гермогенович на минуту задумался. Как подоходчивее объяснить собравшимся за этим столом людям, что им делать?
Начал он издалека:
— Вот скоро кончится еще одно столетие, товарищи. Насколько сильнее в борьбе с природой и богаче человечество сделалось за этот век! Железная дорога, паровая машина, электричество, телефон, телеграф… Какие это могучие орудия, и как много можно сделать при помощи их!
Смидовича слушали с живым интересом. Не сводила с него любопытных глаз Валя. Приложил к уху ковшик ладони ткач. Приоткрыл рот именинник. Петр Гермогенович чувствовал это внимание. Он рассказывал о том диком угнетении, которому подвергается рабочий в России, о тех нелепых, унизительных порядках, когда, работая наравне с русским, иностранец получает вдвое больше, вроде него, Куртуа, о нищете, свившей себе прочное гнездо в рабочих кварталах.
— Все делается не для того, чтобы обеспечить каждому кусок хлеба, обеспечить его старику и вдове, а для того, чтобы обогатить кучку капиталистов, людей и без того богатых. Но ведь мы с вами тоже люди! Мы тоже хотим жить, и мы должны отбить, мы отобьем человеческую жизнь для себя, для всех и каждого!
— Легко сказать «отбить». А как это сделать? — спросил рабочий с Обуховского. — Вот мы все говорим, говорим правильно, в общем, а мастер как штрафовал рабочего ни за что, так и штрафует, полиция как арестовывала, кто ей подозрительным покажется, так и арестовывает, как охраны труда не было на заводе, так и нет. А мы все говорим, говорим.
— А надо действовать, надо бороться, — сказал Смидович. — Завоевывать политические права, политические свободы! Надо объединить рабочую силу. Помните притчу о том, как трудно переломить веник, когда в нем все прутики связаны?
— Потише, потише, ребята! — попросил Егор. — Даже я без ладошки все слышу. — Он посмотрел на тикавшие на стене часы. — Да и время уже позднее. Хозяйке завтра на работу.
— Да, да, ты прав, пора и честь знать, — спохватился Петр Гермогенович. — А с вами, товарищ Николай, мне бы хотелось отдельно потолковать. Давайте договоримся на следующую субботу? Приходите ко мне домой. — Смидович назвал адрес.
— Добро, — Николай встал. — Нам вроде бы по дороге с вами. До Невского.
— По дороге… Но со мной лучше не ходить.
— Понятно.
— И вообще, товарищи, надо соблюдать хотя бы элементарную конспирацию. На улице друг другу не кланяться. В одном и том же месте дважды не собираться. Запрещенные книжки и листовки хранить на разных квартирах. С собраний, сходок расходиться по одному.
— А я думаю, что вам, Францевич, сподручней сейчас не одному, а с Валюшей пойти, — сказала хозяйка. — Как–то безопаснее.
— Не только безопаснее, но и приятнее, — весело согласился Смидович. — Конечно, если юная барышня не возражает против такого, не очень уж молодого кавалера,
— Барышня не возражает, — бойко ответила Валя и пошла одеваться.
Выйдя на улицу, усыпанную только что выпавшим снежком, они немного постояли у подъезда. Близилась полночь, и улицы были пустынны, лишь пробежали торопливо мимо две фабричные девчонки, стрельнув на Смидовича глазами, и скрылись. Медленно проехал порожний извозчик. В ночной тишине был долго слышен ленивый цокот копыт. Напротив дома стоял человек в котелке, должно быть, изрядно озябший от долгого ожидания на морозе.
— Знаете что, Валюша, — сказал Смидович, — давайте–ка мы с вами пойдем вон туда, к Слоновой.
— Так это ж в обратную сторону!
— Ничего, прогуляемся… До чего же погода хороша!
Они свернули на одну из Рождественских улиц. Смидович крепко держал под руку Валю, развлекая ее веселыми пустяками.
Они прошли совсем немного, когда послышался топот лошадиных копыт и мимо проехал извозчик. Под кожаным поднятым верхом сидел тот же человек в котелке. Петр Гермогенович тихонько присвистнул и, обождав, пока пролетка отъехала подальше, повернул за угол.
— Вот что, Валюша, — сказал он. — Идите–ка вы домой… Что–то не нравится мне этот господин.
— Да что вы, как же это я вас брошу! — Валя тревожно заглянула ему в глаза.
— Нет, нет, идите. Мне одному будет легче от него избавиться… А вот и он сам, легок на помине.
— Может быть, мне его отвлечь чем–нибудь? Подойти…
— Что вы, Валюша! Зачем же рисковать? Такие, как вы, нужны на свободе, а не в «Крестах» или в «предварилке».
— Здесь проходной двор есть, — сказала Валя. — Только ворота, наверно, уже закрыты. Вот тут.
— А это мы сейчас проверим! — Петр Гермогенович потянул на себя кольцо калитки, она скрипнула и подалась. — Все в порядке, Валюша. До свидания!
Он юркнул в темень пустого двора к видневшемуся впереди выходу на соседнюю улицу. Там он немного постоял, услышал, как быстро, на рысях промчался знакомый экипаж, и вернулся назад. «Ну вот, как будто отделался», — подумал Смидович, облегченно вздыхая. Ему показалось очень обидным попасться именно сейчас, когда появилась возможность завязать новые связи на трех больших заводах.
Он совсем успокоился и шел, испытывая удовольствие от самой ходьбы, от морозного воздуха.
До дома он добрался благополучно, кажется, без «хвоста». Стараясь не шуметь, прошел на цыпочках через темную прихожую и вставил ключ в замочную скважину своей двери. Уходя, он всегда запирал ее.
— Не стоит беспокоиться, господин Куртуа, — вдруг донесся из комнаты незнакомый голос. — Здесь уже открыто. Мы давно ждем вас.
Кто–то чиркнул спичкой и поднес ее к лампе. Петр Гермогенович увидел пристава и двух жандармов, выдвинутые ящики стола, развороченную постель…
— Может быть, господа объяснят, что это значит? — спросил Смидович.
Жандармский офицер молча протянул ему ордер на обыск. У офицера было холеное лицо и глаза с воспаленными белками.
Из хозяйской комнаты вышли перепуганная пани Тереза, оба ее сына, дворник, еще какой–то мужчина, наверное, из понятых.
— Езус–Мария, пан Эдуард! Что такое, чего хотят от вас господа? Нам приказали сидеть в комнате и не выходить, пока вы не придете. Такая тень на нашу фамилию!..
— Успокойтесь, пани Тереза, я…
— Потрудитесь не разговаривать! — приказал жандармский офицер.
На столе лежала стопка книг, вынутых из ящиков, письма, рукопись статьи, подготовленной для «Рабочей мысли». «Книги как будто все легальные, разрешенные к печати, — подумал Смидович. — Письма тоже безобидные. Разве вот рукопись».
Как раз сейчас ее листал пристав, даже вроде бы с интересом.
— Весьма любопытные мысли высказывает здесь господин Куртуа, — промолвил он, протягивая рукопись офицеру. — Извольте полюбопытствовать. Ссылки на работы государственного преступника Ульянова…