Зойке было забавно это всамделишное кино. Сеанс продолжался.
Дорога вдруг — каждый раз это вдруг! — взлетела в горку, и она увидела поле, уже перепаханное к зиме. Вдоль него, по самому краю, у леса вытянулась линия электропередачи, и поле забиралось все дальше и дальше, куда-то в синеву, которую не растворял пепельный свет пасмурного осеннего дня.
Зойка не знала, куда убегает поле. И ей хотелось вылезти из автобуса и пройти до конца вспаханной земли, по самому краю леса. Но она не делала этого: а вдруг и там ничего интересного?..
Ох уж этот автобус! Кто-то бросает туда людей, и происходят встречи… Зойка лежала в ванной и пыталась вспомнить, как все было.
Девушка вошла на следующей за метро остановке. И сразу Зойке не понравилась. Хотя, наверное, зря — обычная девушка. Даже красивая.
Только один человек поднялся со своего места, маленький и нелепый горбун. Вежливый и немного суетливый. Он предложил ей сесть. Робко и неумело. Девушка повела плечами, подумала и уселась.
Но такой простой и короткой сцена предстала для Зойки лишь тогда, в автобусе. Сейчас припомнилось и другое.
Девушка останавливается. Горбун смотрит на нее. Худое лицо. Печальное и чуть настороженное. Большие глаза. В них испуг, потом удивление. Радостное, почти восторженное. Он никто, маленький и жалкий, а рядом — чудо. Так, наверное, Леонардо смотрел на Мону Лизу.
И тогда человек встает. Уступает место. Отходит в сторону.
Да, конечно. В девушке было что-то особенное. Она не из этого мира, не из автобуса. Не из закрывшихся на ночь мокрых кафе-стекляшек, не из магазинных очередей, не из… Только она, скорее всего, этого не знает.
Горбун смотрел на свою Мону Лизу. Завороженно, боялся дышать, оторвать взгляд боялся… Вдруг исчезнет?..
А Зойка видела их обоих. Рядом. Они были похожи. Лишь на миг, но похожи. И мига хватило, чтобы запомнить.
Двери открылись, ввалились шумной оравой ребята, рабочие с вечерней смены. Горбуна оттеснили, закрыли от Зойки…
Вода в ванной делается горячее, Зойка вытягивается во весь рост, жмурится от удовольствия. Родители уже спят, дома темно и тихо. Она вылезет, завернется в мохнатую простыню, осторожно пройдет в свою комнату, бухнется в кровать и заснет, а завтра… И Зойке вдруг показалось, что завтра будет прекрасный день…
И верно. Утром она обезоружила маму.
— Зойка, ты вчера пришла опять поздно. Это безобразие.
— Ну что ты, мама, мамуля, я же тебя люблю, не ругай меня, я буду умницей.
Чмокнула ошарашенную мать и убежала в школу.
Потом умудрилась схватить пятерку по литературе, хотя не учила. На голом энтузиазме вышла и такое завернула! Литераторша растаяла.
Совсем обалдел Димка Синявин, которому она наконец вернула английский детектив. Детектив был выдан Зойке под самое честное слово на два дня пять месяцев назад.
Зойке все удавалось в этот радостный и счастливый день. Вчерашняя встреча наполнила ее какой-то легкой и доброй силой. Одно не получалось: никак не могла дозвониться до Таньки Малышевой, старой знакомой, которая училась в медицинском техникуме. Втемяшилось Зойке поговорить с Малышевой именно сегодня. А телефон не отвечал. Ни на переменах, ни после уроков. «Все равно достану тебя», — упрямо повторяла она и накручивала телефонный диск. Достала Таньку лишь в пятом часу.
— Слушай, такая штука. Не думай, я не рехнулась, но ты ж у нас медик. Скажи, вот если… Как бы это… Если у человека горб — вылечить можно? Да нет, что ерунду порешь, все у меня нормально. Просто интересно. Как? Какая болезнь? Сколиоз, говоришь? А это вылечить можно? Не знаешь? Ну, ты даешь, ну и бестолочь! Небось еле-еле на тройки там тянешь.
Танька рассердилась.
— Сама бестолочь. Мы этого еще не учили, а она орет. Приезжай, если хочешь, раскопаем что-нибудь в учебниках.
И Зойка поехала через весь город к Малышевой.
В учебниках рылись долго. Танька все-таки их открывала редко, не знала, что где.
— Специалист! — ехидничала Зойка. — Приходите к нам лечиться! После такой учебы ты и здорового угробишь. Я твою больницу за километр обходить буду.
Подружка лениво отмахивалась.
— Ага, вот здесь, кажется, то, что надо…
Зойка снова и снова перечитывала несколько страничек из учебника, а Танька, как могла, переводила мудреные медицинские выражения на человеческий язык. Смысл написанного доходил медленно. Но наконец все выяснилось.
Она закрыла книжку, подняла голову и медленно оглядела комнату. Как-то неуютно стало. И вроде даже холодно.
— Зойк, ты чего? Чего расстроилась-то? Ну и что из того, что вылечить нельзя, живут же люди и так. Это что, с родственником твоим случилось? С приятелем? Ну, Зойк, не молчи, не сиди так. Обойдется.
— Да, — сказала Зойка. — Обойдется. Отстань.
В метро на обратном пути подумала: «Опять поздно домой приеду. Снова мама сердиться станет». Хотя нет, наверное, не станет. Только для виду сдвинет брови и обычным ровным голосом произнесет: «Ужин на плите. Уроки не забыла сделать?» Зойка уже давно поняла, что мама сердится на нее как-то не по-настоящему, по привычке. Оторвется на минутку от телевизора или от телефонного разговора с приятельницей, посмотрит укоризненно, скажет что-нибудь. И опять за свое.
Папа тоже… Вечером с трудом отходил от работы в тресте, все больше молчал и замечаний Зойке не делал. Лишь изредка, будто вспомнив о ней, преувеличенно бодро подмигивал:
— Ну, как жизнь, шустрик? Не тужи, какие твои годы.
Хоть бы раз накричали, отругали, что ли, может, даже наказали.
Голова была какая-то пустая, словно и нет вовсе. Незаметно рассеялись маленькие радости прошедшего дня. Как вода из треснувшей чашки, утекла куда-то сегодняшняя легкая и добрая Зойкина сила. Хотелось ехать долго-долго в этом синем вагоне, проноситься мимо сверкающих станций, еще и еще набирать скорость и нигде не останавливаться. Не смотреть по сторонам, не отвечать на вопросы, не говорить, не слушать, не делать ничего. Пусть будет как есть.
Не могут люди вылечить эту болезнь! О чем же говорить… Лучше как в детстве: лечь на воду — и пусть несет речка вдоль желтых обрывов, поникших деревьев и темных, с воронками, омутов. Пусть несет.
… А он будет снова и снова восхищаться красотой, но сам останется лишь горбуном. И рано или поздно надоест вглядываться в лица, в звезды… во все.
Объявили конечную станцию, Зойка вышла.
На остановке автобуса толпился народ. Толкались. Каждый выбирал позицию поудобнее, чтобы, когда подойдет пустая машина, быть одним из первых и обязательно сесть. Он же стоял в стороне и не толкался. Случалось, его задевал кто-нибудь слишком расторопный. Тогда он виновато улыбался и делал еще несколько шагов в сторону. И горбился сильнее.
Зойке было стыдно за этих суетившихся людей. Одну женщину, задевшую его тяжелой сумкой, она тоже толкнула. Вроде невзначай. Потом тихонько приблизилась к нему и постаралась загородить его от небольшой, но какой-то нервной толпы.
Горбун заметил ее. И понял. Когда началась давка у дверей, он оказался рядом и вежливым голосом произнес:
— Спасибо вам. Но не надо так беспокоиться.
И приветливо кивнул ей.
Оказалось, что у него чудесное имя: Гавриил. Гавриил Петрович. Он объяснил, почему так официально:
— К сожалению, меня обычно не называют по имени. Гаврик — это для маленького. Гавриил — длинно для имени. Опять же веет чем-то церковным: архангелы, фрески, митрополиты. Смешно, да? А Гавриил Петрович — проблем нет. Официально, зато без оттенков. Глупости, конечно. Зовите как вам угодно.
Не могла предполагать Зойка, что они познакомятся так скоро. Через четыре дня. Опять во время позднего рейса. И тем более не представляла, что подойдет первая:
— Вы каждый вечер едете этим автобусом. С работы, наверное, да?
Он снова, как в прошлый раз, кивнул. Причем как-то особенно доверительно, чуть прикрыв глаза. В свою очередь спросил:
— А вы, по-моему, еще учитесь в школе? И тоже поздно возвращаетесь. Родители не ругают?
— Еще как!
Гавриил Петрович работал в странном месте. Хотя потом Зойка сообразила, что он — он непременно должен был найти себе что-нибудь подобное. И проводить там почти весь день. В оранжерее.
— Нет, нет, улыбайтесь, ради бога. Мне тоже иногда кажется, что тружусь впустую. Что эти диковинные вещи растут сами по себе и прекрасно росли бы без нас. Но однажды заболела наша сотрудница, которая выводила какой-то особый сорт орхидей. Ухаживать за ними тоже надо по-особенному. А мы в чем-то ошиблись. Так, пока она болела, растения чуть не погибли. Она заплакала, когда пришла. Словно над детьми. Представляете, как мы себя чувствовали?
— Ну-у, орхидеи! Ясно, из-за них можно расстроиться. Они красивые. Вот над каким-нибудь плющом или кактусом так убиваться не стали бы. Ведь верно?
— Не уверен. И потом — что такое красота?
— Не знаю, — сказала Зойка.
— Видите, какой непростой вопрос! Вот я думаю, что растение, например, красиво всегда.
— Скажете тоже! И крапива? И подорожник? И какой-нибудь «щучий хвост» — такая жесткая зеленая сабля?!
— Конечно. Только в их мире своя гармония. Они нам не нравятся? Но разве они виноваты, что у них иные законы красоты? Скорее, мы виноваты, что не понимаем этого.
— Зачем мне понимать их жизнь, их законы? Если мне не интересно, не нравится… Не хочу!
— Вот именно. Хочу — не хочу. Извини, и, ради бога, не обижайся: твоя мама красивая? А ты сама? Один скажет — да, другой — не очень. Кто прав? — Вдруг Гавриил Петрович спохватился. Взглянув на насупившуюся, задумавшуюся Зойку, он сказал примирительно: — Между прочим, ты… то есть… вы очень красивая, особенно когда улыбаетесь. И еще… сейчас моя остановка. Вам дальше?
Она и так много проехала. Не говоря ни слова, вышла вместе с Гавриилом Петровичем. Круглая луна висела прямо над ними.
— Знаете, у меня дома есть кактус. Очень невзрачный. Но у него удивительные цветы. И еще цветет амарилис, очень любопытный. К сожалению, сейчас поздно, вас ждут родители. Вы где живете? Я провожу.