И на меня снизошло озарение. Здесь, стоя на углу 44-й и Бродвея, перед зданием департамента полиции Нью-Йорка, под неоновыми рекламными щитами, абсурдными в своих размерах, чей свет соперничал со светом раннего утра, я понял, что моя великая идея отправиться в путешествие по Америке, рассчитывая только на доброту незнакомых мне людей, обещает обернуться адски трудным времяпрепровождением. Мой эксперимент длился лишь десять минут, а панический ужас уже подкатывался к горлу. Сотни людей проплывали мимо меня, и каждый из них был погружен в собственные мысли или же занят собственным разговором, а взгляды их были устремлены на возвышающуюся в небе рекламу. Крупный мужчина, отчаянно размахивающий руками в попытке привлечь внимание своей семьи, со всей силы налетел на меня, отбросив на идущую в другом направлении женщину с многочисленными пакетами в руках. Я был пинбольным мячиком в бездушном игровом автомате, капельки пота начали стекать по моей лысой голове.
Во что я ввязался?
Мне необходимо было подумать, и Господь свидетель, Таймс-сквер не лучшее для этого место. И я сделал то, что делаю всегда, когда хочу собраться с мыслями, я начал идти.
Я шел на юг, потом на запад, из ниоткуда в никуда. Толпа редела, неоновые огни тускнели. «Будь разумным, — думал я, — придумай план. Я знаю, ты сможешь». А самым разумным на тот момент казалось мне обратиться к стандартным транспортным услугам, хотя вскоре мне пришлось получше разобраться в этом вопросе. В те самые первые часы своего путешествия я продолжал играть по старым правилам, ошибочно полагаясь на свою самодостаточность. Мне нужно было преодолеть огромное количество миль, отделяющих Калифорнию от Нью-Йорка, поэтому в качестве отправной точки я выбрал то, что выбрал бы любой другой человек, автобусную станцию.
— Куда? — спросил мужчина за стеклом окошка билетной кассы.
— Хороший вопрос, — не думал я, что мое путешествие начнется подобным образом: в одиночестве, на автовокзале. Я был в замешательстве. — Как насчет, — нервно сглотнув, я быстро проглядел расписание, вывешенное на станции Порт Аторити, — Шарлотсвилль, Вирджиния! — сказал я с ноткой фальшивого веселья в голосе. Как было написано в расписании, 460 миль от Нью-Йорка. Ранний признак моей склонности к лишенным смысла решениям. Попробовать пересечь за один день 460 миль, имея в кармане лишь 5 долларов, было все равно что попытаться уговорить Мика Джаггера провести остаток жизни в католическом монастыре.
— Это будет стоить 68 долларов, — ответил мужчина через крошечное отверстие в стекле.
— У меня есть… пять.
— Пять чего?
— Пять долларов.
— Тогда поймайте такси до площади Колумба… Если вам повезет.
— А если я скажу вам, что я — дальний родственник Королевы и мне нужно лишь немного истинного американского великодушия?
— Я посоветую вам позвонить Ее Величеству и попросить прислать за вами самолет.
— Однако, дорогой мой, — я решил сыграть на том, что я — британец. — Разве американцы не любят британцев? Я сомневаюсь. Наше произношение, наше обаяние, наши изящные манеры? Неужели у меня нет ни малейшего шанса на бесплатный билет? Я непременно приглашу вас на чай, когда следующий раз мне придется быть в городе.
— Прекратите отнимать мое время. Если вы не заплатите за билет, вы не попадете в автобус. И не хочу я никакого чая.
— Всего хорошего, дорогой мой.
— Да, да, чай, пончики и все такое.
В подавленном настроении я должен был покинуть Порт Аторити и поковылять обратно на улицы Манхэттена. У меня оставалась лишь одна возможность, но я настойчиво гнал от себя даже тень мысли об этом: мне придется обратиться к кому-нибудь за помощью. Тот, кто провел большую часть жизни, избегая общения с другими людьми, был на пороге чего-то совершенно для себя нового.
Честно говоря, я не мог припомнить, когда в последний раз просил другого человека о содействии. Понимаете, британцы не просят о помощи. Мы просто продолжаем жить собственной жизнью, сохраняя твердость духа, мужественно встречая все, что выпадает нам на пути. Чемберлену потребовалось некоторое время, чтобы протянуть руку другим и попросить слегка помочь ему со столь незначительной проблемой, как Третий рейх. В принципе все согласны, что брать на себя всю ответственность — довольно глупая стратегия. Из-за нее мы часто испытываем эмоциональные трудности, поскольку привычка все делать самому нарушает первое правило взаимодействия между людьми: чтобы запустить цепную реакцию общения, необходимо внутренне раскрыться перед другими. Теоретически это легко, но мучительно трудно на практике. Всю свою жизнь я увиливал от этого. Теперь же был вынужден продемонстрировать себя с самой незащищенной стороны. Гораздо интереснее представлять себе подобную ситуацию абстрактно.
«Простите, сэр, нет ли у вас минут…»
Если задавать вопрос было несколько некомфортно, то выслушивание ответов стало сущим мучением. Люди в толпе, заполняющей автовокзал, смотрели на меня так, будто у меня последняя стадия проказы, или же я обкурился крэка, или и то и другое. Игнорирование переносилось с трудом, однако когда со мной заговорили, стало еще хуже. Если кто-нибудь и снисходил до обращения ко мне, делал он это в одной из трех форм: корректного равнодушия («Не интересно» или неразборчивого бормотания типа «Простите…»), выстраивания вербальной стены («Не нужно со мной говорить!») или выраженного раздражения («Убирайтесь с глаз моих. Немедленно!»). Я буквально сжимался, услышав некоторые высказывания, извинялся в ответ на другие, а от нескольких чуть не расплакался. Проведя час в поисках того, кто согласится просто поговорить со мной, я начал подумывать, что совершил огромную ошибку. Если я буду встречать тот же прием и в остальных частях страны, я попал.
Я уселся прямо посередине грязного пола («грязный» на самом деле даже приблизительно не описывает его состояния, я все еще работаю над словом, точно подходящим к тем жутким антисанитарным условиям), обдумывая первые несколько часов своего путешествия, и здесь впервые посетило меня чувство, которое часто сопровождало меня в течение первых несколько дней, — чувство полного одиночества.
Что ж, это было знакомо. Одиночество было постоянным спутником в моей жизни. С чего я решил, что в Америке все будет по-другому? Каждая пара обуви, проносящаяся мимо меня, напоминала мне о том, как долго вел я подобную жизнь, как далеко был вынужден от нее уехать и насколько теперь мало того, на что я могу рассчитывать. Зачем я это делаю? Ради чего? Неужели я действительно думал, что все будет слишком просто? Грубая реальность, в которой мне было отказано в какой угодно поддержке со стороны таких же, как я, человеческих существ, отвесила мне звонкую и отрезвляющую пощечину.
Однако не было ли это тем, чего я хотел? Открыть для себя что-то? Попасть в такие условия, которые заставят понять, кто я есть на самом деле и почему я такой? Путешествие к центру человеческой сущности — это не отпуск в комфортных условиях.
И постепенно мне стало понятно: безразличие, встреченное мною в Порт Арторити, было даром судьбы. Оно послужило мне ярким напоминанием того, насколько отстраненным ощущал я себя в своей повседневной жизни. Единственная разница между чувствами, возникающими в ответ на игнорирование меня недружелюбными нью-йоркцами, и собственной оторванностью от мира состояла в том, что с каждым отведенным взглядом, с каждым отказом я начинал отчетливее видеть собственную уязвимость. Я больше не мог игнорировать силу разобщенности между мною и другими людьми. Дома я мог найти способы забыть о ней: играя в компьютерные игры, с головой окунувшись в Интернет, бесцельно бродя по торговым центрам. Но здесь для того, чтобы выжить, мне приходилось полностью полагаться на общение с людьми.
И тут я понял: мой маленький тактический план действительно может сработать. Да, правда, я не могу свободно входить в контакт с другими, пока не могу, — но я хочу этого. Я вынужден это делать. И это место столь же хорошо для начала, как и любое другое.
Мгновение спустя я увидел их. Нет, сначала я их услышал.
«Эй, лысый!» — крикнул мне парень.
Оглядываясь назад, я думаю, что в тот момент мне следовало бы испугаться. Однако я все еще находился во власти недавнего озарения, во мне бурлил эндорфин. Крутанувшись на голос, я увидел моих ангелов милосердия — темнокожую пару, выглядевшую так, будто они приготовились к уличной драке или же только что ее закончили — что, как выяснилось вскоре, было не слишком далеко от правды. В любой другой ситуации я, скорее всего, застыл бы на месте, затем отступил бы на несколько шагов и выбежал прочь из здания автовокзала. Однако они были первой формой человеческой жизни в Нью-Йорке, проявившей ко мне хотя бы малейший интерес, и я чувствовал, что не могу упускать такой шанс. Если тот парень и имеет несколько враждебный вид, кого это волнует? У него были холодные, как лед, глаза, однако чувствовалось в них некоторая… игривость, некоторое веселое оживление при виде меня. На нем была кепка Нью-Йорк Янкиз, и он источал столько же уверенности в себя, сколько я — пота.
— Что это ты делаешь, лысый?
— Я, я полагаю, — начал я заикаясь, — что вы не сможете купить мне, хм, билет до Ньюарка… (я умерил свои запросы и решил попытаться преодолеть 11 миль до Ньюарка вместо 460 — до Шарлотсвилля).
— Эй, чувак, — прервал меня коренастый незнакомец, — зачем?
— Зачем?
— Зачем бы мне помогать тебе? Зачем бы хоть кому-то помогать тебе? Что ты дашь взамен? Это Нью-Йорк, мужик.
— Да, но я пытался петь и танцевать…»
— Ха. Не, мужик. Я говорю, у тебя должна быть история.
На секунду я задумался, а затем протянул ему руку:
— Я — Леон. Я сделаю все, что ты захочешь. Если ты купишь мне билет до Ньюарка, ты станешь мне как брат.
И он, и его спутница — оба рассмеялись, — Да, да, но у меня есть брат. Все, что я хочу знать, где твоя история, мужик? — спросил он.
— Все дело в том, как ты сможешь подать себя, — сказала его спутница.