— Подать себя?
— Да, мужик. Если тебе что-то нужно, ты должен поработать для этого.
Это уже было не лишено смысла. Мои новые кураторы были знающими ребятами. Я мысленно представил себе всех бездомных, которых я видел на улицах Лондона. Каждый из великого множества тех, мимо которых я спокойно проходил каждый божий день, либо держал перед собой табличку с надписью, либо пел, либо играл на музыкальном инструменте. Я подумал, какой дерзостью должен обладать человек, чтобы подойти к вам в лондонском метро, рассказать свою историю и попросить о помощи. Да, история и то, как вы ее рассказываете, — вот что убеждает людей.
И речь моя потекла рекой: я рассказал всю правду о своей ситуации в мельчайших и необязательных деталях, я выдал все причины, заставившие меня покинуть комфортную лондонскую квартиру, чтобы бесцельно шататься по Америке. Они получили больше, чем могли ожидать.
— Что ж, для начала неплохо! — рассмеялся мужчина. — Смотри, Дом, лысый может рассказывать истории!
— Я Леон, — улыбнулся я.
— Я Дон.
— Доминика, — представилась его спутница.
Мы все пожали друг другу руки. Рукопожатие Дона было крепким.
— Какой еще совет вы могли бы мне дать? — спросил я, когда мы зашагали прочь с того места.
— Ты должен уметь… продать себя, — решительно сказала она. — Ты должен заставить людей заметить себя, прежде чем они решат помочь тебе. Ты так тихо скользишь вокруг людей, с тем же успехом ты можешь спрятаться за мусорным контейнером.
— Значит, я попросту невидим?
— Что-то вроде того.
Вот тайна и раскрылась.
Я был невидим, в действительности же я долгое время взращивал и лелеял эту невидимость. Бытие тенью имеет свои преимущества: никакой социальной ответственности, ни единого шанса обнажить свои слабые места, никаких забот о судьбах остального мира. Я слишком долго прожил в мире теней. Теперь я был в Нью-Йорке, где встретил первых своих скрытных ангелов, которые с первого взгляда разглядели во мне то, чего я видеть не мог: в этом мире я был призраком, а жизнь моя проходила в тени. Наступило время стать человеком, даже если это и пугает меня.
А испугаться мне было чего. Счастье, которое я испытывал от сознания того, что встретил Дона и Дом Фокс, которые первыми согласились помочь мне на моем пути, длилось недолго. Оно было резко прервано разъяренными криками двух необыкновенно крупных мужчин. Их дутые куртки и джинсы не по размеру увеличивали их фигуры до размеров скалы, а скорость их передвижения приводила меня к выводу, что они доберутся до нас прежде чем я смогу просто оценить обстановку. Они шли в унисон, синхронно печатая шаг, выражение их лиц передавало одну простую мысль: мы большие и мы очень злы.
— Ммммм… Д-д-дон? — прошептал я.
— Вот дерьмо, — выругался Дон, — они идут за нами всю дорогу от Бруклина.
— Но кто… кто они? — спросил я.
— Сутенеры, — понизив голос, ответил Дон, — они думают, мы пытаемся залезть на их территорию.
— О! Сутенеры. Прелестно.
В план моего путешествие не входило намерение стать частью нью-йоркской уголовной статистики. Лос-анджелесская статистика была куда предпочтительнее. Если на роду мне написано быть убитым, я бы хотел, чтобы это случилось на берегу океана, в сиянии победы, после того как снизойдет на меня прозрение. Гораздо романтичнее, чем насильственная смерть на улицах Манхеттена.
Через несколько секунд зловещая парочка нас настигла. «Какого хрена ты делаешь на нашей территории?» — взорвался тот, который был выше, склонившись нос к носу к лицу Дона. Редко я вижу, чтобы носы двух мужчин соприкасались, в этом случае зрелище было ужасающим.
Доминика с легким изяществом втиснулась между двумя мужчинами и пустилась в объяснения, что они с Доном просто проходили через Бруклин на пути в Манхеттен. Дон отодвинул ее назад, и теперь они стояли рядом как единый фронт. Я же оставался в стороне, чувствуя себя чем-то вроде необъявленного приза. Голоса становились громче, тон — жестче, я оглядывал местность, где мог бы спрятаться, когда начнется неизбежная стрельба, — мусорный контейнер, урну, канализацию. Мой выбор пал на удобно расположенный фонарный столб, жаль только я не был достаточно тонким.
Все закончилось через 30 секунд. Бросив напоследок несколько гневных фраз, сутенеры развернулись и с достоинством удалились. Очевидно, опасность возникновения территориальной войны миновала. Я осторожно покинул свое ненадежное укрытие.
— Что ты сказал им? — спросил я.
— Я сказал им, что если они не оставят нас в покое, получат нож под ребра, — без обиняков ответил Дон.
— О! нож! Прелестно, — я чувствовал головокружение.
— Никто, твою мать, не смеет связываться со мной.
— Да, да, конечно, — мои ноги подкашивались.
— Да шучу я, шучу! Не, мужик, я просто сказал им, что они выбрали не тех людей, и попросил их отстать. Ничего серьезного.
Я нервно усмехнулся, Дон и Дом веселились, давясь от смеха.
— Ладно, мужик, пошли, проводим тебя до Ньюарка!
— Ньюарка? Но у меня только пять долларов.
— До Ньюарка, мужик, не до Чикаго. Это стоит только полтора доллара на подземке.
Итак, после того, как меня проигнорировало бесчисленное количество ньюйоркцев после того как я побывал практически на гране панической атаки, после того как обнаружил себя втянутым в гангстерские разборки, оказалось, что я могу и сам заплатить за билет. В тот момент этот факт воспринимался как самая забавная вещь в мире и даже Ньюарк казался мне Землей обетованной.
Все еще наслаждаясь первым знакомством, которое мне удалось завести, я смотрел, как Дом склонила свою голову на плечо Дона. Между нами было очень мало общего. Они были искушенными в уличной жизни нью-йоркцами, а я — англичанином, который держался от улицы так далеко, как это только было возможно. Однако было здесь некое волшебство, которое пробивает себе дорогу сквозь надуманные различия и трогает самое чувствительное место, запрятанное глубоко в нашей душе, место, которое невозможно различить невооруженным взглядом. Магия человеческого общения не ограничена условностями происхождения и воспитания. Изоляция, которую мы добровольно создаем вокруг себя, является именно этим — искусственным нашим созданием. В основе своей все мы суть одно, благодаря нашей возможности к взаимодействию с другими человеческими существами рассеивается иллюзия разобщенности.
Так «невидимка» прозрел.
2. Братская любовь
Никто не может просвистеть симфонию в одиночестве.
Х.И. Люккок
«Ну а ты, Леон? Кем станешь ты?»
На борцовском мате расположилась пара дюжин моих одноклассников, мальчиков 11 лет, одетых в одинаковые короткие белые спортивные трусы и голубые футболки, и все они не сводили с меня глаз, с нетерпением ожидая ответа. Мистер Голдстейн также пристально смотрел на меня своими голубыми неморгающими глазами, на его шее болтался на тесемке спортивный свисток, подпрыгивая на внушительном животе.
«Ну же? — спросил он опять, на этот раз несколько громче, — Леон? Когда ты вырастешь и станешь мужчиной, кем ты будешь?»
Ответа у меня не было. У любого другого мальчика имелся заготовленный план или по крайней мере была мечта. Обычная — стать врачом, юристом или банкиром. Или необычная: биологом, океанологом, гидом на сафари, архитектором. Я же не чувствовал ничего и близко схожего с тем оптимизмом, который демонстрировали мои бодрые сверстники в зале для борьбы. Чем я хочу заниматься в будущем? Я даже не был уверен, есть ли у меня это будущее.
Однако я открыл рот, чтобы ответить хоть как-то. Я надеялся, что язык мой знает больше, чем мой мозг, и что-нибудь интересное сможет слететь с моих обветренных губ. А зря. Ничего не произошло.
«Ну что же, хорошо», — сказал Голдстейн примирительным тоном, и я вздохнул с облегчением. Голдстейн окинул взглядом класс. «Все мы понимаем, что Логотетис несколько глуповат и не может многого делать самостоятельно. Скорее всего, он будет жить за счет своего отца до конца своих дней».
Мальчик слева от меня сдержанно хихикнул, остальные же открыто рассмеялись, и вскоре весь класс корчился от смеха. Я продолжал сидеть тихо, опустив глаза в пол. Это был первый раз, когда я ощутил свое полное одиночество, и я помню его до сих пор.
Если Таймс-сквер — это Земля Счастья, то Нью-арк — Республика Меланхолии.
— Итак, это и есть Нью-Джерси, — сказал я, спустившись с лестницы станции подземки. Я глядел на открывшиеся передо мной асфальтовые бездны. Дом и Дон стояли на нижней ступеньке лестницы, оба — держа руки в карманах.
— Точно. Во всей своей красе, — сказал Дон. — Что думаешь?
— Я бы точно не стал проводить здесь медовый месяц.
Печальная тощая собака проковыляла через улицу и скрылась в переулке.
— Ага, — рассмеялся Дон и похлопал меня по спине, — Я бы тоже не стал! Ну, ладно, пошли.
Как же я радовался тому, что сделал первые шаги на пути к успеху своего путешествия, однако не было похоже, чтобы пустынные улицы Ньюарка готовы были разделить со мной торжество. В любом случае, это была слишком незначительная победа: чтобы преодолеть 11 миль, у меня ушел практически целый день, и я еще ничего не ел и не пил с самого начала своей одиссеи. Я был голоден, страдал от жажды и уже начинал волноваться по поводу того, что же делать мне дальше.
Знакомое чувство начинало зарождаться где-то внутри меня: я был готов к одиночеству. Я был готов к тому, чтобы поблагодарить Дона и Дом, быстро пожать им руки и приобнять и свернуть на свой приятный проторенный путь, назад, в мир самодостаточности. Мне повезло с Доном и Дом, повезло найти пару сострадательных людей, которые показали мне свою уникальную доброжелательность. Какова вероятность того, что подобные ангелы будут встречаться мне снова? Я доказал свои предположения: редкая доброта в людях существует, и я испытал ее на себе. Должен ли я и дальше продолжать свой путь? И как я смог бы это сделать?