— Вы и он.
Это уточнение не понравилось. Ларисс опустил голову, поправляя тонкими темными пальцами желтый рукав мантии:
— А вот это верно: я. И он. И я не смог его переубедить, как ни пытался. Вчера мы разговаривали весь вечер, но он не намерен смягчаться. Твой побег привел его в бешенство.
Я стиснула зубы. Нет, надежды и не было, хотя… была. И сейчас есть, не смотря ни на что. Полукровка уловил это:
— Я не всемогущ, как ты уже заметила, но кое-что, все же, в моих силах. Я могу даже пойти против решения брата, если очень захочу. Вопрос в другом: захочу ли я?
— Так захотите ли вы?
Он вновь поправил мои волосы, наклонил голову, будто что-то мучительно обдумывал. Меня передергивало от этой театральной возни.
— Захочешь ли ты?
— Чего вы хотите от меня? Чтобы я валялась у него в ногах? Умоляла? Чего вы хотите? Я все сделаю.
О да — теперь я сделаю все, чтобы избавить себя от мучений.
Он покачал головой и поцокал языком:
— Это уже не поможет. Он не простит тебя.
— Тогда что?
Он провел пальцем по моему плечу:
— А вот я могу оказаться более… человечным…
Меня просто передернуло. Ощутимо, заметно. Нет! Нет. Нет. Я отвернулась и шагнула назад.
— Вот как? — в голосе чувствовалась горечь.
Я подняла голову:
— Ваше участие в итоге слишком дорого обходится, господин управляющий.
Он усмехнулся уголком губ:
— Я так и думал. Что ж… — он изобразил сожаление. — Чего же нет в нас, но есть у… — Он махнул рукой и оборвал мысль. — В таком случае я уже ничего не могу для тебя сделать. Но ты не знаешь этой боли… Тебе только предстоит ее познать. Надеюсь, ты не успела поесть? Это было бы лишним. Может стошнить. Ты же не хочешь, чтобы тебя тошнило. Тем более, на глазах у наемников. Это не эстетично и совсем не похоже на триумф силы духа, о котором ты так мечтаешь.
Я старалась не вникать в его слова, гнать, как опасную хищную тварь, способную по капле высосать кровь.
— От страха может не только стошнить, господин управляющий. От страха и боли запросто можно обмочиться. Или это, в вашем понимании, никак не мешает триумфу силы духа?
Он улыбнулся, кольнул глазами и провел пальцем по щеке:
— Мне было бы искренне жаль, если бы ты лишилась языка, прелесть моя. Я всегда буду стараться сохранить его тебе, — он гладил меня по волосам, как приблудного щенка.
Ларисс сделал знак, и в комнату вошли вольнонаемники в голубых глянцевых куртках. Один из них зашел за спину, и я почувствовала на запястьях прикосновение холодного металла. Вот теперь стало предельно страшно. Непередаваемо страшно. Будто я провалилась с небывалой скоростью к ядру планеты, рухнула в бездну. Я чувствовала, что дрожу. Меня бесконтрольно колотило, и это не подчинялось ни телу, ни разуму. Цепь за спиной предательски позвякивала.
Ларисс внимательно посмотрел мне в лицо, поджал губы.
— А вот это правильно… страх — здоровое, подлинное чувство. Но мы уже ничего не можем изменить, — он покачал головой. — Так нужно. И ты сама отказалась от помощи.
— Ведь вы знали, что будет так.
— Всегда приходится чем-то жертвовать ради более возвышенных целей. Но жертва — это так благородно… Не так ли? А ты любишь играть в благородство.
Хотелось плюнуть ему в лицо. Скользкая, лживая, ядовитая тварь.
Он кивнул вольнонаемникам, меня подтолкнули в спину и повели на выход. Ноги почти не слушались. Я едва волочила их, едва не падала. Ларисс приказал тащить меня волоком. И вновь мои ноги волочились по гладкому полированному камню, подскакивали на ступеньках и бились об углы на узких поворотах.
В глаза ударил яркий солнечный свет. Я понятия не имела, который час, но на улице было светло, солнце висело над головой нестерпимо-белым кругом. Должно быть, около полудня. Меня вытащили в маленький, мощеный цветной плиткой пустой закрытый двор. В центре исходила под лучами белым светом стальная рама, с которой свисали на цепях карабины и петли. Меня поставили в раму и закрепили руки над головой.
Ну, вот и все.
Глава 11
Я не видела палача за спиной. Лишь слышала, как он хлестал по плитке, разрезая тишину резким свистом бича. Готова поклясться, полукровка наблюдал, как от каждого звука я сотрясалась всем телом в ожидании удара. Ожидание невыносимо. Кажется, оно было страшнее самого удара, самой телесной боли. Ожидая — умираешь снова и снова. Многократно. Бесконечно. Каждое мгновение.
Я услышала шаги, шелест мантии по плитке, и дыхание замерло, оборвалось. Ткань треснула. Полукровка перекинул волосы мне на плечи и разодрал тунику до пояса, оголяя спину. Его пальцы, будто невзначай, коснулись кожи, и от этих прикосновений я вздрагивала, как от ударов бича. Повисла такая удушающая тишина, что я слышала его напряженное дыхание. Или это страх обострил все чувства. Но я предпочла бы, наоборот, задеревенеть, зачерстветь, превратиться в камень.
Если бы я верила в богов — я бы молилась, чтобы верой забить невыносимое ожидание пытки.
Первый удар застал меня врасплох, несмотря на всю иллюзорную готовность. Как вспышка, как лучевой ожог. Я охнула, выгнулась и почти задохнулась, пытаясь хватать воздух пересохшим ртом. В тот миг я еще ничего не поняла, лишь испугалась. Кандалы врезались в запястья, цепи отзывались скрежетом металла. А потом пришла боль. Разлилась волной жара. Казалось, меня раскроили пополам, прорезали насквозь, прошили навылет. Сорок пять — верная смерть, они говорили. Меня же гарантированно прикончит десяток.
— Один, — Ларисс встал передо мной и заботливо поправил волосы за ухо, внимательно заглядывая в глаза.
Он станет наблюдать за моим лицом. Это предельно подло. Невыносимо. Немыслимо. Я собралась с духом и прошептала:
— Уйдите. Будьте милосердны.
Он покачал головой:
— Я должен видеть и, если нужно, подать знак, чтобы палач остановился. Мы же не хотим тебя убить. Но… — он провел пальцем по моей щеке, и меня передернуло от отвращения, — я все еще предлагаю тебе сделку. Мне отчего-то кажется, что теперь ты можешь быть более сговорчивой.
Я все еще отказывалась понимать, чего он хочет, хоть и все осознавала. Покачала головой. Нет. Нет! Если бы он требовал упасть в ноги де Во — теперь я сделала бы это без колебаний и сожалений. Я проиграла — это тоже надо уметь признать. Но покоряться полукровке, как мужчине — лучше кнут. Меня все еще преследовали те проклятые видения, и я не знала способа от них избавиться. Они уничтожали меня. От этого я уже никогда не отмоюсь. Стократно лучше кнут.
Я снова покачала головой:
— Лучше мясник, чем ядовитая змея.
— Дура, — он снисходительно улыбнулся и провел пальцем по моим губам, с нажимом, касаясь зубов. — Это не смелость, не гордость. Это дурь.
Меня едва не вывернуло.
— Я не понимаю, зачем это вам.
Он шумно выдохнул и поджал темные губы:
— Скажем так: я тоже очень люблю красивые дорогие безделушки.
— Безделушки… — я улыбнулась, несмотря на боль, раздирающую спину. — Кажется, наконец, мне нашлось название.
Он хмыкнул, попятился на пару шагов и кивнул палачу.
Второй удар показался еще больнее. Наверное, потому, что пришелся уже по свежей ране. Я хотела сдержаться, но крик сорвался с губ, на мгновение оглушая. Полукровка был прав: я не знала этой боли. И еще не познала ее до конца. Молилась, чтобы следующий удар лишил меня сознания, но тогда, увы, они вернут меня в чувство и все начнется сначала.
Я уже не чувствовала рук. Кисти давно перестали существовать. Я сама была болью, ее пульсирующим эпицентром. Как в сердцевине пыльной бури, меня кружило в мутном шуршащем водовороте, злобно шепчущем: «Три… Четыре… Пять… Шесть…»
Полукровка досчитал до двенадцати и вскинул руку. Я различала его мутным пятном серо-коричневого и желтого. Удары прекратились. Я закрыла глаза и бессильно повисла, вслушиваясь в свое неимоверно тяжелое сиплое дыхание, вырывающееся не то свистом, не то стоном. В носу резануло знакомой аптечной вонью, и я вскинула голову, стараясь избавиться от мерзкого запаха. Проклятый демон. Он все совал и совал это под нос, пока едкие пары не проникли в горло, не заставили кашлять. Теперь вернулась боль в затекших руках. Кисти ломало. Я не могла посмотреть, но казалось, что они сине-пунцовые от пережатых оковами вен, почти отмершие. Спина горела, будто заживо содрали кожу и оголили плоть.
— Ну, — Ларисс заглянул мне в глаза, — как ты себя чувствуешь, прелесть моя?
Хотелось выплюнуть что-то едкое, злое, но из горла вырвался лишь едва различимый хрип.
Он достал платок, заботливо вытер слюну в уголке моего рта:
— Хватит с тебя на сегодня.
На сегодня? Казалось, волосы встали дыбом. Значит, будет продолжение? Я стиснула зубы, с трудом фокусируя взгляд на полукровке, тянула голову. Я понимала, какой немыслимо жалкой сейчас была. Так хотелось выкрикнуть все, что раздирало меня изнутри. Он все понял, приблизился к самому уху:
— По закону положено сорок пять, прелесть моя. И я всегда могу покрыть недостачу… если только не решишь передумать. Я не сторонник подобных методов, всегда считаю, что гораздо приятнее полюбовно договориться. Сейчас я твой бог. Стоит лишь помолиться. И многое изменится.
Глава 12
На запах смерти слетелись все стервятники. Император все еще был жив, но кое-кто уже успел сменить одежды на более сдержанные. Двор утрачивал краски, демонстративно увядал, как осенний сад, теряющий яркие листья и запоздалые цветы. Вот оно — предвкушение смерти, о которой мало кто будет горевать. Таков удел королей. Император умер — да здравствует Император! Всем плевать. Теперь каждый думает только о том, как бы сохранить при новом монархе собственный зад.
Я ничем не лучше дргих. Такой же падальщик. Голодный и не менее жадный. Хотел бы выглядеть благороднее, но у меня к Императору свои счеты. Мне не за что его любить.
Я вышел в большую галерею, прошитую, как выстрелами, вереницами узких высоких окон, впускающих косые закатные лучи. Эти росчерки окрашивали белый мрамор розоватым, добавляя немного краски, будто румянца на бледные щеки. Покои Пирама душили. Я беспрестанно должен был принимать скорбный вид, в то время, как его высочество надирался алисентовым вином. Он так горевал. Хотя я понимал, что это лишь способ скрыть нетерпение и нервозность. Нет, не стоит демонизировать мальчишку. Он по-своему любит отца. Но отец и отец-император — слишком разные вещи. Власть лишает роскоши простых чувств.