— Ваше сиятельство.
Торн! Твою мать, как же я был рад ему! Он поклонился, как и подобает приветствовать высокородного, но я не сдержался и обнял его огромные плечи:
— Винс! Хоть одна приятная рожа в этой змеиной яме!
Когда я в последний раз видел его таким? Уму непостижимо! Увы, придворные одежды шли ему ровно так же, как балетная пачка туранскому синебрюхому ослу. Но протокол обязывал являться во дворец, согласно титулу, а не военному чину. И титул простого кавалера оценивался здесь выше капитанского мундира.
Торн усмехнулся и хлопнул меня по спине:
— Как его величество?
— Без изменений. Врачи натащили кучу аппаратуры, но, сдается мне, лишь для того, чтобы их не обвинили в бездействии. Пираму сказали, что, вероятнее всего, он уже не встанет. А ты здесь откуда?
— Гарнизон отозвали с Барамута. Кажется, его высочество боится волнений. Я здесь должен встретиться с генералом Лоренсом, а он сейчас у Императора, как мне сказали.
Да, Фабий давал Лоренсу последние указания. Будет ли генерал так же предан Пираму? Что ж, это разумно. Осторожность никогда не помешает. Никто толком не знает, что начнется после.
Винс скрасил мой день. После сановных рож выскородных старцев и нервных истерик Пирама он был глотком свежего воздуха.
Он неловко помялся на месте:
— Ты здесь один?
Я кивнул:
— Да. Вирея…
К счастью, он перебил:
— …да, я слышал. Не понимаю, как это удалось.
— Ларисс.
Винс поджал губы, повел густыми бровями:
— Не уверен, что все это правильно. Стоило просить у Императора развод.
Я покачал головой:
— Это невозможно, пока Тенал трется возле него. Он никогда не одобрит развод без согласия Виреи. А она не хочет идти навстречу. Я ни один раз говорил с ней.
— Она любит тебя.
— А что делать мне?
— Не перегорел? — он пытливо заглянул в лицо. — Даже после того, как она сбежала?
Я не стал отвечать. Не хочу, даже ему.
Торн все понял. Вместо этого добавил:
— Прости, но мне никогда не нравился твой брат. Ты это знаешь. Его методы тоже.
— Не начинай. Я доверяю ему. Мы просто солдаты, привыкшие действовать иначе.
Торн кивнул:
— Пусть так. Но не забывай, что то, что вы оба здесь — это только твоя заслуга. Это ты рвал жилы, в то время как он почитывал книжки, лежа в кровати. Это ты годами жил в казарме — не он.
Я усмехнулся:
— Поэтому он умнее меня — глупо это не признать. Помню, еще в детстве вы плевали друг другу на спину. Ты не обязан его любить.
— Я всегда опасаюсь тех, чьих мотивов не понимаю.
— Значит, мои мотивы тебе всегда понятны?
Винс рассмеялся:
— Ты — идиот, который прет напролом. Но с такой прямотой и больным жаром…
— У… — я невольно усмехнулся. — Какой лестный отзыв. Ты знаешь, что как твой полковник, я могу тебя за это расстрелять?
Он хлопнул меня по плечу:
— Я говорю не как твой капитан. И не как кавалер Торн. Я говорю, как Винс, твой друг.
Мне вмиг стало горько:
— Мой единственный друг.
И это было правдой.
Шорох за спиной заставил обернуться. Торн тут же склонился в поклоне, волосы свесились едва ли не до пола. Кланялся он примерно так же как выглядел в мантии — коряво и нелепо.
Максим Тенал. Ощущение, что он меня выследил. Я неоднократно видел его в галереях в своей неизменной серо-жемчужной мантии, но успевал вовремя уходить. Серый — цвет рабов и истинных высокородных. О да… если бы взялись создавать статую высокородного — ее бы ваяли с Тенала. Идеален до тошноты. Черти его приволокли!
К счастью, я не обязан был ему кланяться, впрочем, как и он мне. Он долго молча сверлил меня льдистыми глазами. Такими же прозрачными и почти бесцветными, как бриллианты его серьги. Если бы эти глаза могли резать — от меня давно осталась бы куча окровавленного мяса.
К счастью, подбежал раб Пирама и согнулся передо мной в поклоне:
— Ваше сиятельство, его высочество немедленно требуют вас.
Я едва заметно кивнул тестю и поспешил вслед за рабом. Пусть теперь старик захлебнется желчью, которую только что хотел вылить на меня.
Глава 13
Я не видела и не слышала проклятого полукровку два дня. Или мне так казалось. Время ничто в этой тюрьме. У меня свои часы — где время отмеряется сном, явью и болью. Еще робкими воспоминаниями, но я берегу их, как крошечные неуловимые секунды.
Приходила толстая верийка-медичка, молча меняла повязки на истерзанной спине, и уходила, оставляя меня тяжелому мороку больного сна. Все повторялось. Я будто нырнула в проклятое прошлое и только ступила на землю Сердца Империи. Будто не было побега, Гектора, предательства Добровольца. Все только предстоит и закрутится проклятым колесом. Будет длиться вечность. Как и эти мысли, к которым я возвращаюсь снова и снова. Творю их, как заклинание, будто все еще не желаю примириться с реальностью. Теперь моя реальность — полукровка. Опасная гнусная тварь.
Появление Ларисса я предчувствовала спинным мозгом, ноющими ранами. Просто знала, что сейчас откроется дверь, и на пороге, которого я не вижу, появится проклятый ядовитый гад. Скорее всего, в желтом. Я услышала его неторопливые шаги, почувствовала, как он поддел край присохшей повязки, оглядывая раны. Я сцепила зубы и невольно зашипела, когда он аккуратно отдирал край. Это было больно, будто брызнули кислотой.
— Ну? — он встал рядом.
Я видела его коричневые мягкие сапоги, складки расшитой мантии, которую ненавидела.
— Как ты себя чувствуешь?
Я не хотела отвечать. Он сам все видит.
— Как человек, запоротый до полусмерти, господин управляющий.
Даже говорить оказалось больно — спину тут же запекло.
— Не выдумывай, — он вновь приподнял повязку. — При желании, с одного удара кнутом можно сломать позвоночник. У тебя же — лишь драматические царапины. Много крови, немного боли — и только.
— Драматические царапины? — несмотря на боль, я повернула голову. — Вы издеваетесь?
— Да, прелесть моя, царапины. Конечно, тебя щадили — это понятно даже дураку.
— Щадили? — я потеряла дар речи. Что бы тогда было, если бы не щадили?
— А ты что думала? — он нахмурился, в приторном голосе полоснула сталь. — Что с честью вынесла невыносимое? Не разочаровывай меня, это расстраивает. Я хочу лишь вразумить тебя, но не угробить. Но ты упряма.
— Что же вы за скользкий ядовитый выродок, господин управляющий? Вы самый гнусный человек, которого я знаю.
Полукровка лишь улыбнулся. Кажется, ему это польстило:
— Ты меня совсем не знаешь. И не забывай, — он покачал головой, — что это не моя прихоть.
— Может и не ваша, но это не имеет значения. Я видела ваше лицо и слышала ваши слова. Вы давали команду палачу.
— Тогда ты тем более должна ценить, что я приказал ему остановиться.
Меня передернуло от отвращения. Если бы могла — собственными руками вырвала бы его язык и швырнула собакам. Он понес бы великую утрату, лишившись возможности говорить.
— Я сыта вами по горло. Вами обоими.
— Вот как? Может, ты предпочитаешь другие блюда?
Я не понимала, куда он клонит, и не собиралась понимать. Надеюсь, когда-нибудь он подавится своим языком. Меня не покидало ощущение, что он методично мстит, но не понимала толком за что. Как де Во винит меня за то, что случилось с их семьей? До сих пор не забыл глупые неосторожные слова, сказанные в минуту отчаяния? Или есть что-то, о чем я просто не догадываюсь?
Ларисс вновь потянул край повязки, с интересом склонил голову, закивал:
— О да… Ты из тех, кому идут шрамы. Из редких женщин, способных вызывать сильные чувства. Они будоражат кровь, отнимают разум и будят самые низменные первобытные страсти. Великие королевы, непревзойденные преступницы, отменные шлюхи, к чьим ногам бросают города.
Что это? Признание безумца или оценка работорговца? Впрочем, плевать. Я хотела только одного: чтобы он ушел и перестал отравлять воздух моей тюрьмы. Исчез навсегда, сдох в своей норе.
— Кто такой Гектор? — эти слова прозвучали, как громовой раскат, как шальная пуля.
Я замерла, даже перестала дышать. Полукровка своими липкими пальцами дотянулся даже сюда. Откуда узнал? Я с трудом сглотнула и ответила не сразу:
— Понятия не имею.
— А теперь скажи: почему я не верю тебе?
Я молчала. Понимала, глупо отрицать. Если спрашивает — значит, все знает и без моих ответов. Он хочет забрать даже воспоминания, фантазию. Растоптать, испоганить, уничтожить. Нет, господин управляющий, так не пойдет.
— Я не знаю.
Я слышала, как он выдохнул. Злился. Пусть.
— Ты можешь отрицать что угодно, прелесть моя. Но я могу рассказать об этом твоему господину. Стоит ли добавлять, что ему это, мягко говоря, не понравится?
Я сглотнула и с трудом опустила голову на подушку:
— Мне плевать.
— Значит, ты понимаешь, о чем я хочу рассказать?
Я стиснула кулак так, что заломило пальцы:
— Нет.
Я не видела, скорее, почувствовала, что он усмехнулся:
— Значит, ты, все же, не бездушная кукла, как я начинал было думать.
Глава 14
Стоять у ложа умирающего — дерьмовое развлечение. Стоять у ложа умирающего Императора — дерьмовое вдвойне. Стоять у ложа умирающего Императора рука об руку с тестем, которого не выносишь — апофеоз придворного протокола.
Фабий лежал в своей камерной спальной, которую предпочитал остальным. Синеватое, высушенное годами и болезнью тело на алом шелке подушек. Никогда не питал к нему любви — не за что. Но сейчас он — просто умирающий старик. Своенравный, резкий, порой истеричный. Отец твердил, что я должен до последнего вздоха быть благодарным за то, что остался в живых, но я видел в Императоре не спасителя, а, скорее, карателя. Мальчишка — как я мог быть причастным к чему-то, чтобы наказывать меня ссылкой? Чтобы отбирать все, что положено по праву крови. Плевать. Теперь старик умирал, а я стоял в нескольких шагах от кресла Великого Сенатора. Знаю — поднимется вой, старцы станут потрясать сморщенными кулаками, но главное, чтобы Пирам не дрогнул. Со стариками мы справимся. Надеюсь, что справимся.