— Наконец-то!
— Но особенно рассчитывать на нее не приходится. Нюшок идет на запах фиксатора, которым я когда-то обрызгал все бутылки с ифритами…
— Чтобы улучшить их товарный вид.
— Неважно, зачем. Мы знаем, что межмирник «Леонид Кудрявцев» побывал в здешнем пространстве. В его таможенной декларации, в разделе «Спиртные напитки», по прибытии указано девять бутылок, по убытии — восемь. Следовательно, одна бутылка так называемого коньяка «Наполеон» из вашего ящика была реализована и находится где-то здесь, в окрестности. Что дальше?
— Дальше — нюшок приведет нас к ней, и если она еще не раскупорена…
— Если она еще не раскупорена, — перебил Христофор, — то стоит на полке в буфете. В столовой одного из здешних помещиков. Куда нашего нюшка не пустят ни под каким видом. Разве что с хозяином мы будем закадычными друзьями…
— Понятно.
— А теперь представим, что кто-то решил выпить коньячку и раскупорил бутылку… Что будет?
Ольга задумалась.
— Если сделать это без специальных заклинаний, — сказала она, — ифрит вырвется наружу. Дальнейшее его поведение трудно прогнозируется — у ифритов нечеловеческая логика. В принципе, я могу засадить его обратно в бутылку с помощью других заклинаний, если только он их выслушает от начала до конца. Но для этого его нужно, как минимум, обнаружить. Он ведь может и замаскироваться…
— Замаскироваться? А как?
— Да как угодно! Может превратиться в любой предмет, в человека, в корову, в лошадь, в дом, в лес!
— В лес? — живо переспросил Христофор Гонзо. — Так, так, это интересно… Однако, меня уже заждались, наверное, за столом. Пойду, дам им отыграться. А ты сделай все, как мы договорились. Графу скажи — пусть запрягает. И будьте наготове…
Он направился было к двери, но Ольга остановила его:
— Постой! А пятно? Ну-ка, повернись…
С этими словами она прикоснулась к плечу мнимого барина, провела ладонью по его рукаву, и пятно бесследно исчезло. Христофор с восхищением глядел на Ольгу, тихо млея от прикосновения.
— Ведь что делает, ведьма! — прошептал он.
— Ерунда, мелкие фокусы! Мне как профессионалу стыдно было бы не управиться с твоими сюртуками…
— Да разве только с сюртуками! — вздохнул Христофор и вышел за дверь.
* * *
— … Легостаевский лес? — переспросил Куратов. — Верно, у Григория Александровича там преогромнейший клин. Но вы у него не спрашивайте про Легостаевский лес. Видите, он не в духе! Слышать о нем не может. А коли хотите разузнать, так спросите у нашего соседа, Петра Силыча Бочарова…
При этом имени Григорий Александрович Турицын вовсе сморщился, положил карты на стол и, схватив бокал с вином, изрядно оттуда отпил.
— А что у Петра Силыча, — заинтересованно спросил Михельсон, — также в этом лесу участок?
— Ни черта у него нет! — отрезал Куратов. — Просто свихнулся старый хрыч, перессорился со всеми соседями, затаскал по судам. Подавай ему то одно, то другое. Легостаевский лес, вишь, при царе Горохе изводил на дрова какой-то его предок. Стало быть лес — фамильная их собственность! А с неделю назад понес, дурак, уж и вовсе околесицу. Старик, верно, прямой ваш пациент, Конрад Карлович!
Михельсон поправил очки.
— И что же он рассказывает?
— Право, затрудняюсь вам передать… несвязное что-то. Вот вы поезжайте к нему и послушайте — вы увидите, что он за фрукт. Только один не ходите, лучше с кучером.
— Правильно! — вступил Турицын. — А как начнет рассказывать про нечистую силу, что невидимкой бродит по Легостаевскому лесу, так вы его сейчас хватайте — и прямо в лечебницу. Очень всех нас этим обяжете!
— И то верно! — поддержал Куратов. — Таких господ надо прямо в Петербург переводить! И там в Кунсткамере, в банке со спиртом держать… — он поднял свой бокал. — Други мои! Я пью за науку!
— За медицину! — согласно тряхнул головой Турицын.
— За вас, господа, — вежливо ответил Михельсон.
Урядник же ничего не сказал, так как с четверть часа назад, откинувшись на спинку стула, уснул.
Тут у стола появился Прохор, инвалидный солдат, исполнявший у Куратова обязанности лакея. С четкостью совершенно военной он доложил, что к его благородию Григорию Александровичу Турицыну с поручением от барыни прибыл ихний конюх.
— О, Боже мой! — пробормотал Турицын, схватившись за голову. — Неужели опять что-нибудь?
— Никак нет! — продолжал Прохор. — Сказывает, значить… отыскалась. Девочка та…
— Да ну?! — все сидевшие за столом, за исключением урядника, разом оживились.
Савелий Лукич потребовал привести конюха, чтобы лично его допросить. Конюх, робея, вошел в столовую, поклонился дворянству и, отдельно, спящему уряднику, а затем подтвердил принесенную весть.
— Точно так, барин. Сыскалась. Потемну уже, у оврага за огородами. Акурат — на краю леса.
— Ну а говорит-то чего? — допытывался Куратов. Ему мало было дела до девчонки, а занимала лишь тайна Легостаевского леса. — отпустили её злодеи? Или сама убежала от них?
— Говорит-та? — переспросил конюх, соображая. — Сама-та ничего не говорит. Трясет ее, бедную, всю. Послали за бабкой, чтобы заварила травы.
— А кто нашел ее? — спросил Турицын. — Надо бы угостить молодца…
— На двор привел ее Гаврила Косых, огородный сторож. Барыня уж выслали ему штоф… Только боимся, как бы и его не пришлось лечить…
— А с ним-то что?
— Так ведь трясется, не хуже девчонки той! Языком заплетается. Вроде и рассказывает, но как-то эдак… косвенно. Толком ничего не понять.
— Я сам должен порасспросить его! — Турицын поднялся. — Ты на дрожках приехал?
— Я… изволите видеть… — смутился конюх. — Барыня велели только известить. Так я верхами. Может, думаю, вы не поедете…
— Дурак! — произнес с сердцем Григорий Александрович. — Разве не знаешь ты, что своим людям я — первый заступник и наставитель, все равно как родной их отец?
Последние слова говорил он, обращаясь уже к Михельсону и Куратову.
— Так едемте в моей коляске! — сказал Конрад Карлович. — Я как знал — велел заложить ее для вечерней прогулки.
— Что вы! Я не смею утруждать вас!
— И никакого тут нет труда, а напротив — это мой долг. Как врач я обязан осмотреть пострадавших. При том же, должен сознаться, меня, как человека науки, чрезвычайно интересует этот случай душевного расстройства.
— И я п-поеду! — выговорил Куратов слегка заплетающимся языком. — Меня тоже интересует этот случай!
Он начал было выбираться из кресел, но Михельсон поспешно и довольно решительно усадил его назад.
— Нет, Савелий Лукич, вам никак нельзя ехать! У вас гость, — он указал на неподвижного урядника. — К тому же я тотчас буду назад и все вам расскажу.
— Ну извольте, — неохотно согласился хозяин. — Я готов ждать. Только не забудьте расспросить подробно, в какой части леса скрываются разбойники. А уж мы с урядником составим отношение к губернатору…
Через минуту дорожная коляска выкатилась из ворот куратовской усадьбы. В коляске, кроме Конрада Карловича и Григория Александровича, сидела еще лохматая собака Михельсона, и на козлах — кучер с женою. Последняя взята была для помощи по медицинской части.
Уже совсем стемнело, и в поле стало ничего не видно. Только черная змея дороги проступала порой впереди, когда среди облаков появлялось размытое лунное пятно.
— А что, у этого Бочарова, — задумчиво спросил Конрад Карлович, — давно крыша поехала?
— Что? — Турицын глянул на него испуганно.
— Я хочу спросить, — поправился Михельсон, — давно ли начались у него эти… причуды?
— Да как вам сказать? — Турицын тяжко вздохнул. — Сутягою был он всегда. Еще и отец его славился тем же. Покойник, говорят, по три, по четыре тяжбы заводил в земском суде за раз. Но этот, думаю, переплюнет и отца… И всегда ему, собаке, везет! Честный человек, коего обирает он до нитки, никогда не приберет столько доказательств своей правоты. Да и недосуг! Этот же, крючок, будет корпеть и год, и два, ан к самому-то суду и подгадает! Уж наперед знайте, что найдется у него какая-нибудь мерзкая закладная бумажка или забулдыга-свидетель…
— Значит, раньше он нечистой силы не поминал?
Григорий Александрович невесело усмехнулся.
— Нет. Раньше обходился как-то без нее. Это уж в последние дни на него накатило. Понес семь верст до небес! Думает, разве, напугать меня своими сказками? Так зря старается. Лес — мой, и от владений своих я не отступлюсь, хоть там дьявол объявись!
Сказавши так, Григорий Александрович опасливо огляделся по сторонам.
— А может он и вправду видел что-нибудь в лесу? — беззаботно спросил Михельсон.
— Ну вот и вы туда же, Конрад Карлович! Совестно вам! Образованнейший человек…
— Нет, я не то… — оправдывался Михельсон. — Не то, чтобы это была именно нечистая сила, а так, какое-нибудь явление натуры… Ведь вот и люди ваши испугались чего-то!
— И вовсе нет никакого явления! — отрезал Турицын. — Взбесились все из-за этого Бочарова, вот и все! Право, если он вздумает вещать о конце света, так найдутся, пожалуй, свидетели, рассказывающие, как на их глазах воды обратились в кровь…
Пес завозился в ногах Турицына, устраиваясь поудобнее. Григорий Александрович потрепал было его по голове, но тотчас убрал руку, с изумлением услышав сердитое рычание, раздавшееся в совершенно противоположной части собаки.
Тем временем, коляска уже заворачивала на двор дома Турицыных и скоро остановилась у крыльца. Велев доложить о своем прибытии хозяйке, Григорий Александрович и Конрад Карлович отправились сперва в людскую. Там показали им отыскавшуюся нынче девочку. Успокоенная отваром целебных трав, она спала теперь под приглядом своей исстрадавшейся матери.
Михельсон пощупал пульс девочки и сказал, что опасности теперь нет. Все же он велел своей помощнице Маланье побыть у ее постели, а сам обратился к сторожу, нашедшему девочку.
Гаврила Косых, сидя в одиночестве за длинным скобленым столом, заканчивал штоф, высланный ему в награду хозяйкой, однако, казалось, совершенно не был пьян. Он сидел очень прямо, глядел расширенными глазами на противоположную стену и в припадке какого-то истерического красноречия рассказывал снова и снова одну и ту же историю, ни к кому в особенности не обращаясь. Григорий Александрович и Конрад Карлович, подсев к нему, в четверть часа узнали всё о происшествии на краю Легостаевского леса.