Много можно было прокурору спорить, что поступок князя не может быть ему отпущен, что князь задумал, а не вдруг решился на дело, что никакого беспамятства не было… Но поднимать вопрос, что князь жены не любил, оскорбления не чувствовал, говорить, что дети тут ни при чем, что дело тут другое, воля ваша, — смело и вряд ли основательно. И уже совсем нехорошо, совсем непонятно объяснять историю со Шмидтом письмами к жене, строгостью князя с крестьянами и его презрением к меньшей братии — к крестьянам и людям, вроде немца Шмидта, потому что он светлейший потомок царственного грузинского дома», — такими словами Федор Плевако начал свою длинную речь.
Прокурор настаивал, что князь Грузинский не был честен с супругой и имел роман с солдатской дочкой Феней. На это Федор Плевако возразил, что нежные письма к Фене написаны князем в июле и августе 1882 года, тогда как расставание с женой произошло еще в 1881 году, весной, когда он узнал об измене.
«Князь ограничился легкой связью, а не женитьбой. Благодаря гласному нарушению супружеской верности со стороны княгини он мог бы развестись. Но жениться — значит привести в дом мачеху к семи детям. Уж коли родная мать оказалась плохой, меньше надежды на чужую. В тайнике души князя, может быть, живет мысль о прощении, когда пройдет страсть жены; может быть, живет вера в возможность возвращения детям их матери, хоть далеко, после, потом… Он невольный грешник, он не вправе для своего личного счастья, для ласки и тепла семейного очага играть судьбой детей. Так он думает и так ломает жизнь свою для тех, кого любит…», — отмечал Федор Плевако.
По словам адвоката, письма князя свидетельствовали лишь то, что он не так распутен и развратен, какими бы были многие на его месте. Настоящим дьяволом в интерпретации Федора Плевако стал Эрих Шмидт. «Прихлебатель, наемный любовник становится между отцом и детьми, и смеет обзывать его человеком, способным истратить детское белье, заботится о детях и требует с отца 300 руб. залогу. Не только у отца, которому это сказано, — у постороннего, который про это слышит, встают дыбом волосы!..»
Свидетели произошедшей трагедии рассказали, что видели, как Эрих Шмидт заряжал револьвер, переменял пистоны на ружье, взводил курки.
Федор Плевако был убежден, что Шмидт готовился убить князя: «Если Шмидт заряжал ружье из трусости и боязни за свою целость, то вероятнее, что он не стал бы рисковать собой из-за пары детского белья, он бы выдал его. Если Шмидт не хотел этой встречи, но не хотел также выдавать и белья по личным своим соображениям, то он, не выдавая белья, ограничился бы ссылкой на волю княгини, на свое служебное положение, словом, на законные основания, а не оскорблял бы князя словами и запиской, возбуждая тем его на объяснение, на встречу. Если Шмидт охранял только свою персону от князя, а не задумал расправы, он бы рад был, чтобы встреча произошла при народе».
Таким образом, по мнению Федора Плевако, все говорило о том, что Шмидт нарочно заманил Грузинского, спровоцировал его, чтобы тот первым применил оружие, а потом собирался стрелять, опираясь на закон самообороны…
Князь Грузинский всегда носил с собой оружие. Не выдержав нанесенных ему оскорблений, он выстрелил в Шмидта. Это произошло тогда, когда «гнев, ужас, выстрел, кровь опьянили сознание князя». Причем, по словам Плевако, «положение трупа навзничь, и не ничком, ногами к выходу, головой к гостиной, показывали, что Шмидт не бежал от князя, и он стрелял не в спасающегося врага».
Представив присяжным картину произошедшей трагедии, Плевако обратился к ним с такими словами: «О, как бы я был счастлив, если бы, измерив и сравнив своим собственным разумением силу его (князя Грузинского. — Ред.) терпения и борьбу с собой, и силу гнета над ним возмущающих душу картин его семейного несчастья, вы признали, что ему нельзя вменить в вину взводимое обвинение, а защитник его — кругом виноват в недостаточном умении выполнить принятую на себя задачу… <…>
Дело его — страшное, тяжелое. Но вы, более чем какое-либо другое, можете рассудить его разумно и справедливо, по-божески, — подытоживал Федор Плевако, обращаясь к присяжным. — То, что с ним случилось, беда, которая над ним стряслась, — понятны всем нам; он был богат — его ограбили; он был честен — его обесчестили; он любил и был любим — его разлучили с женой, на склоне лет заставили искать ласки случайной знакомой, какой-то Фени; он был мужем — его ложе осквернили; он был отцом — у него силой отнимали детей и в глазах их порочили его, чтобы приучить их презирать того, кто дал им жизнь».
Светлейший князь Г.И. Грузинский.
Портрет работы М.А. Зичи, 1869 г.
Федор Плевако изо всех сил пытался представить своего «клиента» жертвой тяжелейших обстоятельств. «Есть моменты, когда душа возмущается неправдой, чужими грехами, возмущается во имя нравственных правил, в которые верует, которыми живет, — и, возмущенная, поражает того, кем возмущена… Так, Петр поражает раба, оскорбляющего его учителя. Тут все-таки есть вина, несдержанность, недостаток любви к падшему, но вина извинительнее первой, ибо поступок обусловлен не слабостью, не самолюбием, а ревнивой любовью к правде и справедливости», — уверял адвокат.
Усилия Федора Плевако не прошли даром. На финальный вопрос «виновен или не виновен?» присяжные дали ответ «не виновен». Хотя, разумеется, смысл вопроса был в том, заслуживает князь наказания или нет, поскольку факт того, что он убил Эриха Шмидта, был налицо. Присяжные посчитали, что преступление было совершено князем Грузинским в состоянии умоисступления.
Увы, семейный союз ему спасти не удалось. После суда он развелся с неверной супругой, а дети остались на его попечении. Больше он в брак не вступал, полностью посвятив себя воспитанию детей. Князь скончался в 1899 году в возрасте 66 лет. Как сложилась судьба Ольги Николаевны — неведомо. Известно лишь, что она покинула сей мир в 1902 году, пережив бывшего мужа на три года.
Убийцу признали невиновной
Летом 1912 года весь Петербург шокировало известие об убийстве известного миллионера Якова Петровича Беляева. Как сообщалось в прессе, преступление совершила его любовница Антонина Богданович на почве ревности к жене племянника, госпоже Виноградовой, и намерения Беляева порвать сношения с Богданович. Спустя два года дело об убийстве слушалось в Санкт-Петербургском окружном суде и также привлекло немалое внимание общества.
Яков Беляев — один из сыновей коммерсанта Петра Абрамовича Беляева — основателя династии предпринимателей. Кроме Якова наследниками были его родные братья Митрофан и Сергей. Семейной фирмой они руководили поочередно.
Четыре года во главе товарищества стоял Митрофан Беляев. Затем он отошел от дел и стал известен как меценат, организатор знаменитых «Беляевских пятниц», навсегда вошедших в историю русского музыкального искусства. Кроме того, он создал музыкальное издательство, организовал Русские симфонические концерты и Русские квартетные вечера.
После Митрофана Беляева фирмой на протяжении почти тридцати лет руководил его брат Сергей. Кроме предпринимательской деятельности он серьезно занимался и политикой: будучи членом Союза 17 октября, стал депутатом Государственной думы.
После смерти Сергея Беляева в 1911 году фирму возглавил третий брат — Яков Петрович Беляев, потомственный почетный гражданин, весьма известный и уважаемый в Петербурге. В его «активе» — звание доктора медицины, участие в Русско-турецкой войне за освобождение славян.
Коммерцией он занялся вынужденно — из-за смерти отца, возглавлявшего семейную фирму, и выхода из дела брата. Тем не менее предпринимателем оказался удачливым. Выступил одним из учредителей столичного Общества заводчиков и фабрикантов, а позже — Всероссийского торгово-промышленного союза.
Что же касается личной жизни миллионера-лесопромышленника… Как сообщалось в прессе, в 1902 году он познакомился с женой своего племянника Андрея Андреевича Виноградова — Ниной Петровной, которая увлекалась игрой на Петербургской фондовой бирже. Началось все с делового партнерства, которое затем переросло в довольно теплые отношения. Впоследствии на допросах Нина Петровна Виноградова категорически отвергала, что состояла в интимной связи с Яковом Петровичем Беляевым.
Если это действительно было правдой, тогда можно объяснить, почему встреча с красавицей Антониной Богданович так вскружила голову Якову Беляеву. Между ними вспыхнула страстная любовь, начался бурный роман. Миллионера не смущало то, что Богданович — замужняя дама. Догадывался он и насчет ее бурного прошлого.
Вездесущие газетчики сообщали про Антонину следующее: болгарка по национальности, лишившись родных, она приехала из Болгарии в Россию. Здесь познакомилась с бывшим кавалерийским офицером Богдановичем. Спустя некоторое время они сыграли свадьбу. Бывший офицер обладал крупным состоянием, и для красавицы-болгарки началась веселая и безбедная жизнь. Муж окружил ее роскошью и ни в чем не отказывал.
Так продолжалось довольно долго, но однажды пришел «черный день». Все средства оказались прожиты, а заложенные имения проданы за долги. Муж красавицы пошел зарабатывать деньги музицированием. Удача улыбнулась ему: обладая редким талантом, он стал приносить домой до 1000 рублей в месяц. Но его избалованной жене, обожавшей шикарные туалеты и привыкшей к постоянным кутежам и празднествам, этих «грошей» было мало. Она привыкла разбрасываться деньгами.
Именно тогда она и познакомилась с миллионером Яковом Беляевым, ей уже за сорок, а богачу-лесопромышленнику — под шестьдесят…
В ходе предварительного следствия выяснилась несколько иная картина. Было установлено, что после смерти своей первой супруги Беляев женился на бывшей проститутке Аполлине Гельцель. Бывая у нее, он познакомился и с ее подругой Антониной Пааль, тоже дамой легкого поведения, в то время известной под именем «Деборы». В 1895 году последняя вышла замуж за некоего Богдановича, причем знакомство ее с Беляевым продолжилось. Яков Петрович стал ухаживать за ней и в 1900, или 1901 году, сошелся с нею, разойдясь с Гельцель.