– Не понял.
– Ну… неплательщиков там всяких… или еще как…
Вырубов расхохотался.
– Грехи молодости, – сказал он, – мало ли когда что было. Все мы раньше делали глупые вещи.
Елена слегка удивилась: до сих пор в разговоре с ней Вырубов ни разу не признавался, хотя бы косвенно, в самой малейшей уголовщине.
Ехали они действительно не очень долго: выскочили из города по Елизовскому шоссе, почти сразу свернули направо, промчались по расчищенной и потому уже оттаявшей дороге и тут же свернули еще раз – в огромные распахнутые ворота краснокирпичного особняка.
«Мерседес» въехал во двор, машина сопровождения осталась за оградой, и шофер, выскочив из машины, галантно открыл пассажирам двери. Сначала Вырубову, потом Елене.
Елена сразу поняла, что перед ней – загородный особняк Вырубова. Особняк этот был знаменит в архитектурных кругах города – не творческими находками, разумеется, а историей постройки.
Первым застройщиком особняка была некая контора, призванная из самой Москвы. Никаких особых изысков Малюта не требовал, а милостиво согласился на типовой проект. Первый застройщик выстроил дом до самой крыши, изредка заглядывая в чертежи и руководствуясь эпизодическими пожеланиями хозяина типа: «А чтобы спальня была сто квадратных метров». Дом уже крыли черепицей, когда выяснилось, что москвичи украли на строительстве около двухсот тысяч долларов.
Последовало короткое разбирательство, в ходе которого москвичей искупали в речке Нарым и взяли с них штраф, а следующим застройщиком дома стал нарымский архитектор Кабанцев.
Кабанцев отделал дом и включил отопление, и тут выяснилось, что дом не отапливается. Стали выяснять, почему дом не отапливается, и оказалось, что подвал, в котором расположен котел, до самого верха забит строительным мусором, а дымоход, ведущий через все перекрытия, залит бетоном. Застройщик маленько не разобрался с типовым чертежом и принял дымоход за опорную конструкцию.
Выхода из подвала предусмотрено не было, и поэтому Кабанцев пробил в стенке подвала дыру и вычерпал оттуда весь мусор. После этого он разобрал четыре этажа перекрытий и крышу и перестроил дымоход, потому что иначе это сделать было нельзя. После этого крышу и перекрытия настелили вновь и включили котел, и тут оказалось, что котел опять не работает, потому что за время своего пребывания под слоем мусора он вроде как сопрел.
Малюта выгнал Кабанцева и отечески пожурил его, после чего Кабанцев спешно продал свой бизнес в Нарыме и слинял в Новосибирск, а Малюта нанял третьего архитектора.
Третий архитектор снова разобрал крышу, перекрытия и подвал, вынул оттуда старый котел с помощью вертолета и поставил новый. После этого в подвал зашел Малюта, обозрел владения и удивился тому, что у него есть такой большой подвал, посреди которого стоит такой маленький котел. И велел обустроить в подвале сауну с бассейном.
Тут оказалось, что сауну с бассейном в подвале при такой планировке обустроить нельзя, потому что котел стоял посреди подвала, а чтобы в подвале помещался бассейн, котел должен был быть в углу. После этого архитектор еще раз разобрал крышу, перекрытия и подвал и переставил с помощью вертолета котел в угол, а посреди подвала устроил сауну и бассейн.
После этого сауна в первый же месяц сгорела.
Больше ничего примечательного архитекторы об этом доме не рассказывали, потому что по изяществу планировки он походил на общагу с позолоченными унитазами.
Ни малейшей попытки хоть как-то отличить себя от других многочисленных кирпичных хором, сделано не было: все та же кирпично-романская архитектура, неизбежная башенка, вставная челюсть балкона и стрельчатое окно общей залы, агрессивно выдвинутое, как брыли у бульдога. Между домом и крепкой оградой, увенчанной битым стеклом, высоковольтной проволокой и телекамерами, не было ни единого кустика, сколь можно было судить под мартовским снегом. Только далеко в стороне стояли несколько высоких таежных сосен с розовыми стволами, и по тому, как высоко начинались нижние ветки, было ясно, что еще год назад здесь был сплошной лес, вырубленный теперь под особняк.
– Нравится? – спросил Вырубов.
– Нет.
– Вот и мне тоже нет, – с детским простодушием признался Сергей, – я, когда его строил, я им говорю, чего я хочу. А они мне, вместо того, чтобы сказать, «это нельзя», так и строят чушь какую-то. Ну почему по-человечески нельзя объяснить, а? Я что думаю: либо его продать, либо вон туда оранжерею с бассейном приделать. И сад насадить… Я зачем тебя сюда привез, чтобы ты насчет сада сказала… Давай обойдем это чудо кругом…
И они пошли вокруг дома. Вырубов шел впереди, широким, размашистым шагом, равнодушно ступая то по скользкой тропинке, протоптанной его пацанами, то в неглубокий и мокрый февральский снег. Елена, не предполагавшая, что ей придется уезжать из города, была не в сапогах, а в коричневых плотных туфлях, и снег очень быстро намочил и туфли, и нейлоновые гольфы, и отвороты замшевых брюк.
Сад действительно впечатлял: от забора до забора здесь было гектара три, не меньше. Девственно чистое пространство, на котором можно было изобразить что угодно – хоть альпийскую горку, хоть пруд с уточками.
Возле сосен снег был залит в солидный каток с двумя воротами, – видимо, пацаны Вырубова уважали хоккей. Тут же дорожка расширялась, по ней можно было идти вдвоем. Вырубов подождал Елену и пошел с ней рядом. Елена слышала его ровное, спокойное, как у ребенка, дыхание и, скосив глаза, видела освещенные весенним солнцем сосны и на фоне их – чуть смуглое гладкое лицо с жестким подбородком убийцы и слегка скошенными вверх, грустными глазами Пьеро.
Они шли и шли, и Елене вдруг показалась, что эта дорожка идет бесконечно, и что розовые стволы сосен похожи на ступеньки, по которым можно подняться на небо. А потом вдруг дорожка кончилась, и они оказались у массивного кирпичного крыльца, формой и изяществом точь-в-точь напоминающего буханку бородинского хлеба.
Охранник в кожаной куртке отворил перед ними дверь, и Вырубов сказал:
– Столовая прямо, туалет направо. Сапоги можешь не снимать.
– Лучше снять, а то простужусь, – ответила Елена. – Они все промокли.
Вырубов скосил глаза и увидел, что у Елены не сапоги, а туфли и что кончики брюк у нее мокрые.
– Лара! – заорал Вырубов.
Где– то наверху хлопнула дверь, послышались легкие шаги, и по лестнице в прихожую сбежала девушка. У Елены перехватило дыхание. Девушке было лет девятнадцать, и больше всего она походила на эльфийскую царевну из сказок. На ней была белая кружевная кофта и пестрая, воланом, юбка, подчеркивавшая стройную талию. Пока девушка бежала вниз, юбка вилась вокруг ее ног, и снизу было видно, что ножки у нее длинные и стройные. Елена стояла и глядела на нее, раскрыв рот, потому что девушка была так хороша, что -редкостный случай – даже у женщин перехватывало дыхание. Тут Елена спохватилась, что ее, чего доброго, могут принять за какую-нибудь извращенку, и рот поскорее закрыла.
А потом у Елены вдруг все зашлось внутри от немыслимой и совершенно беспричинной ревности. Почему-то мелькнула мысль о том, что он совершенно не имел права ходить с ней по дорожке и держать в это время дома какую-то Лару.
– Лариска, дай гостье тапочки, – приказал Вырубов. – И носки дай, у нее они тоже промокли.
Тапочки у Лары, как и следовало ожидать, оказались какие-то совершенно блядские: без задника, зато с шестисантиметровым каблуком и пушистой розочкой у носка. Других не было. Лара очень радушно улыбнулась ей. Елена поняла, что Лара не видит в ней даже потенциальной соперницы, и это еще раз ее взбесило.
Ванная у Малюты была площадью в пятьдесят метров. Посреди ванны стоял золоченый джакузи – непременный атрибут новорусского успеха, как цветной телевизор «Рубин» в 70-е годы. В одном углу, наискосок от джакузи, стоял черный мраморный унитаз, а в другом углу, тоже наискосок, черное же мраморное биде. Вся композиция очень напоминала разлученных навеки утку и селезня.
Елена вымыла руки, тщательно причесала волосы и спустя минуту вошла в столовую. Вырубов уже наливал себе суп из фарфоровой дымящейся супницы.
– А Лариса? – недоуменно сказала Елена, заметив, что стол накрыт на двоих.
– На кухне поест, – сказал Вырубов. – Хороша, а?
– Очень.
– И притом глупа, как карась. Люблю глупых женщин.
Вырубов ел с аппетитом породистого щенка, и застольные его манеры немногим отличались от манер бультерьера. Обед был сытен и прост: грибной суп из сушеных белых грибов, пироги с визигой, квашеная капуста и на второе – жестковатый тетерев, видимо, застреленный самолично в близлежащем лесу. Водки на столе не было. Вырубов спросил Елену, что она будет пить, и та отрицательно покачала головой.
– Правильно, – сказал Малюта, – я тоже не пью.
Тетерева он ел руками, разрывая жесткое мясо длинными крепкими пальцами.
– Кстати, – сказал Вырубов, – я прочитал Канта.
– Всего?!
– Не-а. Чуть-чуть. Мне понравилась одна идея.
– Какая же?
– Поступай с другими так, как они бы поступили с тобой. Только делай это раньше.
Елена поперхнулась.
– У Канта сказано по-другому, – проговорила она, – поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой.
– Лена, – усмехнулся Вырубов, – если бы я поступал так, как у Канта написано, я бы давно был покойником. Так на фига мне его читать?
Елена недоуменно смотрела на Малюту. Было невозможно понять, говорит он серьезно или смеется.
– А что за человек Семин? – внезапно спросил Вырубов. Елена задумалась.
– Он очень умный человек, – сказала она.
– И что, ты любишь его за то, что он умный?
– Да.
Вырубов, расхохотавшись, откинулся в кресле.
– Да он же урод, – сказал Вырубов. – Ты его любишь за его деньги.
Елена некоторое время размышляла.
– Ну, в какой-то степени да. Это же часть его – что он умеет зарабатывать деньги. Если бы он не умел зарабатывать деньги, он был бы совсем другим человеком.