Не будь идиотом, сказал он сам себе, изо всех сил стараясь отвлечься от обжигающего холода тела Каи. Магазин давно закрыт. Значит, она купила её заранее. Но брать её с собой в Таллинн к подруге? Наверное, припрятала верёвку в лесу на всякий случай, зная, что когда-нибудь она может пригодиться. Как бы горько это ни звучало, запасной выход у Каи был придуман давно.
У неё не было других родственников или друзей, кому она могла бы довериться. Звонить в опеку она тоже не хотела – боялась, что об этом узнает мать и что всё может стать только хуже. Кае оставалось только терпение и ожидание. Но всему терпению есть предел. В какой-то момент душа Каи просто сломалась, порвалась как нитка.
Это метод воспитания, говорила ему Керсти всякий раз, когда он пытался что-то предпринять. Остановить побои. Вернуть Кае отобранную одежду. Передать ей немного денег. Включить свет в кладовке. Оставить там яблоко для следующего раза. Все трое знали, что следующий раз будет. Керсти вываливала дочери на голову недоеденный картофельный салат с луком, который организм Каи просто отказывался принимать, но мать считала, что это просто избалованность. Избивала её мокрым зонтом, твёрдо уверенная в том, что зонты нужны исключительно для защиты от солнца, а не для того, чтобы глупые девчонки портили их под дождём. Неделями не разговаривала с ней, полностью игнорируя её и сводя этим с ума, а потом вдруг снова вела себя так, словно ничего не было. Раскачивала Каю не на эмоциональных качелях – на аттракционе, бешено вращающемся вокруг своей оси то в одну, то в другую сторону, не способном замедлиться, горящем красными сигнальными огнями – остановись, хватит, – но Керсти не могла остановить его, потому что не могла остановиться сама. Для неё всё это было в порядке вещей. Кая ждала совершеннолетия, чтобы навсегда перечеркнуть свою старую жизнь и начать новую, но вместо этого вычеркнула себя из жизни на три года раньше.
Это его вина. Он соглашался. Метод воспитания. Вырастет сильной и послушной. Матери виднее. Кая ненавидела его бесхребетность. И ту слепую любовь, что он испытывал к Керсти. Но всё равно пыталась его образумить, привлечь на свою сторону в качестве союзника. Бесполезно. Юрген говорил себе, что сохраняет нейтралитет, но знал, что всегда поддержит Керсти, что бы она ни сделала. Эта женщина напрочь затуманила его мозг.
Но Каю нельзя было так оставлять. Самоубийство вызвало бы слишком много вопросов, прежде всего – к родителям. Юрген не был уверен, что Керсти это выдержит. Она любила дочь, пусть и по-своему. Для неё это ужасная утрата. Но также Юрген знал, что Керсти считала своё поведение и обращение с Каей совершенно нормальным. Она просто не поймёт. Ни того, почему Кая так поступила. Ни вопросов, которые насторожили бы любого.
Кая была почти точной копией Керсти. Длинные светлые волосы, слегка вздёрнутый нос с россыпью веснушек, серые глаза. Свои Кая уже никогда не откроет. Пока Юрген в полнейшей апатии снимал Каю с сосны, он весь исцарапался иголками. Нехорошо, отметил он. Завтра придется надеть рубашку.
Он обыскал розовый рюкзак Каи, валяющийся рядом, но ничего подозрительного не нашёл. Не придумав, куда его деть, решил набросать в него камней и утопить в маленьком лесном пруду. Код блокировки её смартфона, выпавшего из заднего кармана джинсов, знала Керсти (постоянный контроль убережёт её от несчастья), но не Юрген, и потому он сначала разбил его об валун на мелкие кусочки (кто знает, что там могло обнаружиться), а потом уже положил в рюкзак. Пепел сожжённой записки развеял над пляжем. Верёвку выкинул в переполненный мусорный контейнер, закопав её поглубже. Мусор вывезут через несколько часов. Красный конверт на шнурке он вымыл в заливе и взял с собой. Он придёт домой, найдёт то, что нужно, и ляжет спать, а проснувшись, пойдёт с Керсти на пляж дожидаться Каи. Но каждый день он будет видеть его и вспоминать о том, что произошло. О том, что сделала Кая, и что сделал он. Каждый божий день он будет об этом помнить и мучиться сделанным выбором.
Потому что он не чудовище.
Но и Керсти не была чудовищем. Она не заслуживала того, чего хотела для неё Кая. Юрген не мог этого принять. Записка, защищённая конвертом от дождя и ветра, навсегда отпечаталась на сетчатке его глаз. Красивый разборчивый почерк Каи на плотной кремовой бумаге из блокнота, который позже он уничтожит.
Моя мать Керсти Каллайнен довела меня до самоубийства. Всю жизнь она издевалась надо мной и не оставила мне иного выхода. Пожалуйста, найдите и прочитайте мой дневник и предайте всё огласке. Моя мать должна сидеть в тюрьме, потому что она – убийца.
Дневник Юрген не читал. Не смог бы, даже если бы хотел, но он и не хотел. Достаточно того, что он осквернил тело Каи. Достаточно того, что он видел. Того, что он предал её и не смог защитить. Юрген понятия не имел, что происходило между Керсти и Каей, пока он был на работе, но нередко приезжал в дом, наэлектризованный ненавистью и страхом, — и старался это игнорировать. Так что и теперь ни к чему ему знать все подробности и переживания мёртвой девочки. У него ещё есть живая Керсти. Юрген не глядя вырвал все страницы и сунул под воду. Часть отправил в унитаз и смыл, часть изорвал на мокрые клочки и кинул на дно мусорной корзины, прикрыв картофельными очистками. Твёрдый переплёт блокнота он спрятал в кладовке, намереваясь избавиться от него позже. Потом вымыл руки, лёг к Керсти в кровать и лежал, пока жена не проснулась, смотрел в потолок и видел только огромную сосну.
Сосну и висящую на ней Каю.
***
Накажите. Отомстите. Убийца, — продолжала бормотать Керсти.
Огонь в жёлтой свече Каи резко погас, словно на него с силой дунули. Однако на пляже не было и намёка на ветер. Остальные свечи горели ровно, даже вода хранила спокойствие. Юрген поёжился.
Да, да, да, зашептала Керсти, расценив это как ответ духов.
Костёр в центре пляжа оглушительно затрещал, заставив окруживших его жителей с испугом отпрянуть. Юрген повернул к нему голову, и это стало его последней ошибкой.
Убей. Убей. Убей.
Гигантское пламя отражалось в карих глазах Юргена, шептало в уши, кололо пальцы, жгло сердце. Юргена больше не было.
Наказание. Месть. Справедливость.
Жёлтое стекло свечи треснуло. Юрген наклонился и отломал самый крупный осколок. Сжал в ладони. Огонь охватил весь пляж, всё сознание Юргена, всё его тело. Выход был только один. Сделать то, что требуется.
То, чего хотела Керсти.
Она даже не успела удивиться: вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, Керсти с перерезанным горлом повалилась ничком, лицом в воду. Тёмный залив Хара обагрился свежей горячей кровью. Юрген почувствовал, как по лицу текут слёзы; кто-то кричал, возможно, он сам. Огонь отступил, пляж выглядел нетронутым, словно ему всё это привиделось. Но Керсти по-прежнему лежала в воде.
Правильно, правильно, правильно.
Шёпот проникал даже в его кости, горящие от ужаса. Юрген знал, что ещё не закончил.
Он сделал это ради Керсти. Только ради неё одной он вынул ту, которую любил почти как дочь, из петли, куда она её загнала. Только ради неё он бесконечно шёл по колено в воде с мёртвым телом на руках. Только чтобы Керсти ничего не узнала. И никто не узнал. Не смог бы её обвинить. Никто. Ни соседка, ни водитель автобуса, ни кассир. Ни сама Керсти. С убийством она бы рано или поздно сжилась. Со злом извне. Но не с собой.
Как бы ни любил он Каю, его сердце, мысли, вера – вся его жизнь принадлежала Керсти. И вот он убил её собственными руками. Перерезал глотку, словно скоту на ферме. Юрген посмотрел на окровавленный осколок свечи в руке – жёлтое стекло стало красным, как и все остальные свечи на пляже. Задумался на секунду, поднёс руку к горлу. Крики разносились над заливом, к нему бежали люди. Юрген разжал руку, и стекло упало в песок, смешанный с пеплом, разлетающимся от костра. В Ночь древних огней не может быть другого выбора. Сердце, мысли и вера должны истлеть, корчась в страданиях за то, что он сделал. Юрген отпрянул от чьих-то рук и бросился к костру.
Пляж ошеломлённо выдохнул, когда пламя взвилось, взвизгнуло и навсегда забрало свою дань.
Ветра не было, но одна сосна одобрительно качнулась.