Руками в перчатках она водит у лица АОЙ). Раньше, разглядывая себя в зеркало, она прекрасно знала, до чего же красиво ее лицо. А сейчас? Ей снится, будто оно превратилось в сплошной клубок морщин, на него жутко взглянуть. И стоит мне только коснуться этой вот шеи, как Аой тут же привидится, будто ее зажаривают в адском пекле. (Она дотрагивается до шеи пациентки). Кровь вот–вот прихлынет к лицу, дыхание остановится, а руки и ноги сведет нестерпимой судорогой.
ХИКАРУ (в ужасе отталкивает РОКУДЗЕ). Что ты вытворяешь с Аой?
РОКУДЗЕ (отходит от кровати, слова произносит вкрадчиво, словно откуда — то издалека). Я хочу заставить ее страдать.
ХИКАРУ. Извините, но Аой — моя жена, и я не позволю беспокоить ее. Ради Бога, убирайся сейчас же.
РОКУДЗЕ (как можно вкрадчивей). Нет, я никуда не уйду.
ХИКАРУ. Что–что?
РОКУДЗЕ (подходит к ХИКАРУ и нежно берет его за руку). Я пришла этой ночью, чтобы встретиться с тобой.
ХИКАРУ (вырывая руку). У тебя же руки как лед.
РОКУДЗЕ. Ничего странного: в них — ни капельки крови.
ХИКАРУ. А твои перчатки…
РОКУДЗЕ. Я сниму их, раз тебе не нравятся мои перчатки. Это совсем нетрудно. (Расхаживая по комнате, она стягивает перчатки и кладет их у телефона). Так или иначе, мне надо бы покончить с одним важным делом. За тем я, собственно, и наведалась сюда этой ночью. Не думай, что это так просто. Сейчас как раз полночь: (Посматривает на часики на руке). Уже первый час ночи, а ночью совсем не то, что днем. Ночью намного свободней, люди и вещи, все живое и неживое… все — все в подлунном этом мире пребывает во власти сна. Стены и встроенные в них шкафы, рамы на окнах и двери — все непременно забывается сном. А пока весь мир витает в объятиях сновидений, мне совсем ничего не стоит проскользнуть в щель или даже в самую малую щелочку. И раз мне удалось просочиться сквозь стену, то уж вряд ли ей когда догадаться об этом. Так что же такое, по–твоему, ночь? Ночь — это когда все сущее в поднебесной преисполнено гармонии. Днем свет и тени ведут друг с другом исступленную битву. Зато в сумерках черное с белым приходят к согласию. Проникая друг в друга, они сливаются в Единое. Ночные ароматы превращаются в соучастников священного таинства. [8] Ненависть и любовь, счастье и боль…
Всех и каждого соединяет благоуханная ночь. Даже в убийце, уверена, ночью проснется любовь к растерзанной жертве. (Смеется). Ты что? Отчего так странно смотришь на меня? Похоже, удивлен, насколько безжалостно время даже ко мне.
ХИКАРУ. Я думал, мы больше никогда в жизни не встретимся.
РОКУДЗЕ. Ну и обрадовался, надеясь на это. Так вот почему ты женился на Аой. (Со свирепым видом она поворачивается к спящей АОЙ). На этой слабой, болезненной кукле! (Разочарованным голосом). Я лишилась покоя с тех пор. Я не в силах заставить себя уснуть — ни на минуту. Даже просто сомкнуть глаза.
ХИКАРУ. Ты что, пришла искать сочувствия у меня?
РОКУДЗЕ. Я сама не знаю зачем? С одной стороны, меня терзало желание прикончить тебя. Ну, а с другой? Я надеялась, что пусть даже мертвый, но ты все–таки пожалеешь меня. Вот и мечусь между двумя чувствами, казалось бы, совершенно исключающими друг друга. Странно. Как будто я сразу существую в двух измерениях.
ХИКАРУ. Не понимаю, ты о чем?
РОКУДЗЕ(поднимая к нему лицо). Поцелуй меня.
ХИКАРУ. Пожалуйста, прекрати.
РОКУДЗЕ. Какие у тебя красивые глаза. И нос — совсем–совсем прямой. А брови? Они такие густые
ХИКАРУ. Я же сказал: прекрати.
РОКУДЗЕ. До чего нежны твои губы (поспешно целует его).
ХИКАРУ (отпрянув). Я прошу, ради Бога, прекрати!
РОКУДЗЕ. Когда в первый раз я поцеловала тебя, ты ведь тоже испугался, точно дикий олень. Совсем как сейчас.
ХИКАРУ. Верно, я струхнул, потому что не очень–то был влюблен в тебя. Скорее в этом — что–то от юношеского любопытства. А ты и воспользовалась. Надо полагать, теперь ты знаешь, что ждет женщину, злоупотребившую мужским любопытством.
РОКУДЗЕ. Так что с того, что не был влюблен? Хорошо, пусть ты изучал меня, и именно это сделалось твоей целью. Но как же ты был обворожителен! Надеюсь, и по–прежнему остался таким?
ХИКАРУ. Я давно не мальчишка, у меня есть семья. А разве тебе не стыдно: моя жена почти в двух шагах?
РОКУДЗЕ. Мне нечего стыдиться. Я за этим, собственно, и пришла сюда, чтобы уладить свои дела.
ХИКАРУ. Так какое же у тебя здесь дело?
РОКУДЗЕ. Знаешь какое? Чтобы ты любил меня.
ХИКАРУ. Рокудзе, ты в своем уме?
РОКУДЗЕ. Кстати, меня зовут Ясуко.
ХИКАРУ. А я не обязан называть тебя по имени.
РОКУДЗЕ (внезапно опускается на колени и, обняв ХИКАРУ, прижимается щекой к его ногам). Умоляю, не будь таким жестоким со мной.
ХИКАРУ. Ну, наконец–то я увидел, что и ты способна утратить последнюю гордость. (Самому себе). Это даже забавно. И странно: я совершенно не ощущаю, что меня обнимает женщина. Я не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.
РОКУДЗЕ. А у меня никогда и не было гордости.
ХИКАРУ. Раньше надо было бы признаться в этом. Тогда, возможно, все повернулось бы по–другому.
РОКУДЗЕ. Ты ведь сам совершил ошибку, ни о чем не подумав как следует. И как только не замечаешь, что мои глаза зажглись от страсти, стоило в них угаснуть последней капельке гордости? Ну а мой надменный тон? Так это же и есть вернейший признак того, что женщина давным–давно позабыла о всякой там гордости. Ведь прибрать к рукам королевский трон барышни жаждут как раз оттого, что обычно именно королевы легче всего расстаются с гордостью… Ой, у тебя же совершенно ледяные ноги, ну вот совершенно. Точно камень какой.
ХИКАРУ. Ясуко…
РОКУДЗЕ. Так я прикорну у изголовья этой бесчувственной ледышки, не способной согреть меня теплом… Хм, а ведь стоило лишь прикоснуться, как в этой ледышке мгновенно закипела страсть. Что ж, я вполне готова остужать твой пыл всю ночь напролет. Правда, такого жара, как у милого моего ледяного камушка, не выдержать даже тому, кто мог бы запросто прогуляться босиком по раскаленной пустыне. [9]
ХИКАРУ (смягчившись). Прошу тебя, поосторожней. Я ведь легко размякну, стоит разбудить во мне жалость.
РОКУДЗЕ. А-а, так я поняла наконец! Ты женился на Аой просто из жалости, правда?
ХИКАРУ (отстраняя ее). Не советую делать скоропалительных выводов.
ХИКАРУ садится на стул. РОКУДЗЕ все льнет к его ногам, прижимаясь к ним щекой совсем как кошка.
РОКУДЗЕ. Умоляю, никогда не покидай меня.
ХИКАРУ (закуривая). Так я же давным–давно оставил тебя.
РОКУДЗЕ. Нет, ты все еще любишь меня.
ХИКАРУ. И разумеется, ты пришла сообщить мне об этом? (Поддразнивая ее). А я‑то подумал, что ты пожаловала сюда терзать мою Аой.
РОКУДЗЕ. Так я надеялась убить сразу двух зайцев. Дай, пожалуйста, сигаретку.
ХИКАРУ протягивает ей сигареты, но РОКУДЗЕ выхватывает у него изо рта именно ту, какой он уже задымил сам. РОКУДЗЕ затягивается. Не зная, как поступить, ХИКАРУ принимается за новую.
ХИКАРУ. Тогда я был слишком молод и ничего не смыслил в жизни, только и жаждал любовных оков. Надеялся спрятаться за ними, точно в клетке. А ты и стала этой клеткой. И даже, когда я решил вырваться на свободу, ты все равно оставалась всего лишь клеткой, моими оковами.
РОКУДЗЕ. Просто обожаю смотреть в твои глаза. В эти самые глаза, искавшие свободу от собственной своей клеточки и от своих оков. Значит, получается, от меня. Да–да, я заковала тебя в оковы любви, потому что действительно любила. Помнишь, тогда еще стояла осень. Самое начало осени. Ты нагрянул ко мне на виллу у озера, и я уже отправилась, было, на лодке встречать тебя… далеко–далеко. Туда, где бухта буквально врезается в станцию. Тогда стояли на удивление ясные деньки. Тихо–тихо поскрипывала мачта, а лодка…
ХИКАРУ. Да–да, над лодкой раздувались паруса…
РОКУДЗЕ (с внезапной страстью). Тебе же не так уж неприятны эти общие для нас воспоминания?
ХИКАРУ. Никакие они не общие. Просто однажды мы действительно оказались вместе. Вот и все.
РОКУДЗЕ. Но мы же плыли в одной и той же лодке, и над нами с безумной силой хлопали паруса. Ах, если бы эти паруса снова сюда! И они опять бы реяли над нами!
ХИКАРУ (пристально всматривается в окно). А что там?
РОКУДЗЕ. Так это они и есть!
До слуха доносится таинственная музыка. Справа на сцену вплывает огромная ладья. Она надвигается на них с величавостью лебедя и вместе с тем неотвратимо. Наконец, останавливается между ними и кроватью АОЙ, полностью закрыв ее, точно прозрачная ширма. ХИКАРУ и РОКУДЗЕ ведут себя так, будто снова плывут в лодке.
РОКУДЗЕ. Мы на озере!
ХИКАРУ. Какой приятный ветерок!
РОКУДЗЕ. Ты же впервые наведался тогда ко мне на загородную виллу? Правда? Она у самой реки, и почти в двух шагах от нее горы. Смотри, скоро появится крыша. Помнишь, над ней всегда шелестели деревья? Она все такого же бледно — зеленого цвета. А когда начинало смеркаться, вокруг дома шныряли лисы. [10] Знаешь, в горах их лай не редкость. Ты когда–нибудь слышал, каким дурным голосом кричат лисы?
ХИКАРУ. Нет, никогда.
РОКУДЗЕ. Сегодня точно услышишь, а еще увидишь предсмертную агонию цыпленка, придушенного лисой.
ХИКАРУ. Да нет, я ничего такого не слышу.
РОКУДЗЕ. Ты — точно мой сад. Да–да, мне так кажется. Весной на лужайках пробивается зелень, наполняя сад тонкими ароматами. А когда зарядят весенние дожди, сад погружается в воду, потом и вовсе исчезая под ней. Только видно, как едва зацветает гортензия. Захлебываясь в струях дождя, затопившего все кругом. Ты когда–нибудь видел цветущую гортензию, захлебнувшуюся в струях дождя? А сейчас осень. [11] И мириады крошечных цикад скоро покинут тростниковые заросли, чтобы исполнить свой танец на сияющей глади залива.
ХИКАРУ. А вон, похоже, и вилла?