Скоро переезжать в город.
Фигуристка
Советская фарфоровая статуэтка. Просто даже нарисовать хочется. То ли статуэтка, то ли движущаяся куколка, то ли настоящая, живая фигуристка.
Она едет издали, приближается ко мне и уезжает в левую от меня сторону.
Фигурка, в сером полушубке в талию, с красной опушкой, и в красной шапке с серой опушкой, в черных рейтузах, в черных варежках, с накрашенным, бессмысленно хорошеньким личиком, едет на коньках, мерно отталкиваясь ото льда. Едет, выезжая из какой-то дверцы и объезжая меня слева, и вот так – много раз.
Непонятно, она одна или их несколько.
Люстра
Как будто я обвязываю люстру синей изоляционной лентой. Встав на стол, протаскиваю ролик этой ленты между рожками и стеклянными висюльками. Сплетаю вокруг люстры нечто вроде корзинки – непонятно зачем.
Потом иду по длинному коридору. Много дверей. Иду, догоняю какую-то женщину, спрашиваю у нее, куда она идет. Она говорит: «В Молдову». И какое-то еще слово.
Мне кажется, что это фамилия моей знакомой, которая умерла несколько лет назад, но мы – мы с этой женщиной! кто она? – мы не могли узнать точно, когда эта знакомая умерла, и умерла ли вообще.
Странная была история, кстати. Я ей очень редко звонил, раз в год или того реже, она жила в коммунальной квартире, как-то непонятно жила, все время разводилась с мужьями, насмерть ссорилась с родственниками, все время увольнялась с работы, с одной, с другой, везде ее не любили, везде были сплошные подлецы и гады, воры и обманщики… И вот я ей в очередной раз позвонил, к телефону подошла соседка и сказала, что она умерла, и всё, и никаких подробностей, и никаких родных и близких, спросить буквально не у кого. Странная история, это всё я во сне вспоминаю.
И вот я говорю: «Господи, так она, значит, жива и ты к ней едешь? Значит, она не умерла и просто уехала в Молдову?»
Но женщина называет какой-то город, его название звучит похоже на фамилию этой умершей знакомой.
И я понимаю, что просто ослышался.
Карусель
Настоящая карусель, в парке. Скрипучая.
Карусель дверей, турникетов. Круглящийся коридор.
Много дверей. Карусель лиц.
И снова карусель в пыльном парке. На ней кружатся эти лица.
На дачной веранде
Пожилая дама с гладкой прической, очень похожая на дачную соседку Анечку Б., рассказывает:
«Я его любила с четырнадцати лет. Смотрела на него через забор – он был мой сосед, он был старше меня лет на десять, он был ученик моего отца. Я следила за каждым его шагом, знала про него всё. Старалась его встретить на аллее или проводить до автобусной остановки, как бы случайно. Мы были знакомы, да. Мы иногда разговаривали, он мне улыбался. У меня была какая-то своя жизнь, мужья, двое детей, потом с первым мужем я развелась, второй муж умер – или наоборот, я уже не помню. Дети разъехались, а я всё жила здесь и смотрела на него через дачный забор. А потом, наконец, вдруг, в конце концов, получилось так, что у него никого нет, у меня никого нет, он один и я одна, и мне надо было только чуточку подтолкнуть ситуацию, так, случайно встретиться на аллее, поговорить-и мы бы оказались вместе. Я так об этом мечтала всю жизнь. Но вот – не захотела!»
Ампирный лев
Маска льва на желтой стене. Лицом, как мой дедушка Вася.
Смотрю на себя в зеркало и пугаюсь – я стал такой же.
Как белый барельеф на желтой стене ампирного дома на улице Герцена – и как дедушка Вася, который в старости был удивительно похож – мне в детстве казалось, что удивительно похож – на эти маски львов, которые я видел, проходя по улице Герцена; и еще такие львы были на здании университета (старом, «казаковском»).
Рубашка
Снится, что на меня надевают дырявую – вернее, застиранную до дыр, до кружев – бело-желтую рубашку.
Я старик, я лежу на диване. И я прошу только, чтобы верхняя куртка была в порядке. Рубашка бог с ней, а куртку получше, если можно. Кто-то должен ко мне прийти, и я хочу быть аккуратно одетым. Прошу об этом женщин, которые меня одевают.
Очень упорно и отчасти униженно прошу.
Япония
Кто-то громко произносит – «Япония!»
Кусочек японского кладбища.
" Я видел такое, когда был в Токио в 1993 году – на двое суток прилетал, но успел чуть-чуть посмотреть город. "
Длинные плоские дощечки с иероглифами.
Красивая и жесткая темно-зеленая растительность.
Мне кажется, что я туда приду еще не раз, и буду искать чью-то могилу, беспомощно сличая иероглифы на этих дощечках с запиской, которая у меня в руках.
Ощущение буквенного бессилия.
Лифт
Снилось, что я возвращаюсь из Америки с какого-то весьма торжественного мероприятия – с вручения премии целой группе людей, и мне в том числе. Откуда я это знаю? Потому что все вокруг об этом говорят, обсуждают премию.
Но мы еще в Америке. Мы только отправились домой.
И вот мы едем в лифте. Лифт огромный, как целая комната с диваном и пуфиками, на которых сидят люди.
Они постепенно выходят из лифта, остается несколько человек, и тут все начинают ругаться и спорить, кто будет укладывать наши вещи – то, что мы привезли с собою в Америку, какие-то экспонаты. Теперь их надо везти обратно, домой.
Никто не хочет. Все выразительно молчат.
Тетка с красивым портфелем и волосами, собранными в хвост, сидит на пуфике и говорит, что пальцем не притронется к багажу, и вообще гори оно всё огнем, и на самом деле мы ее с кем-то спутали, потому что она не обязана…
Лифт между тем продолжает ехать вверх. В лифте светло – в нем есть окна.
Тоскливое чувство: чужие и неприятные люди вокруг, чужая страна. Надо что-то делать, но непонятно – что, зачем, как, когда. Растерянность.
Гонщик
Сижу на ограждении стадиона, то есть на стенке, которая отделяет беговую дорожку от зрителей.
Лето, ветерок. На стадионе никого. Я один здесь.
По кругу ездит автомобиль спортивного вида, гоняет туда-сюда, то по часовой стрелке, то против. У него открыт капот, а под капотом пусто. Двигателя нет. Или двигатель сзади, а спереди багажник, который открыт, как пасть. И я в эту пасть кидаю камешки, когда автомобиль проезжает мимо. Стараюсь попасть. Иногда удается, и я радуюсь. И совершенно не боюсь, что гонщик остановит машину, выскочит и начнет скандалить.
Кажется, мы с гонщиком приятели.
Сравнение
Пустая, совершенно пустая комната, которую я зачем-то стараюсь запомнить во всех подробностях. Это трудно, потому что подробностей нет, потому что комната совсем пустая и полутемная. Зачем это?
А вот зачем: меня ведут в соседнюю комнату, которая точно такая же пустая и полутемная, и я должен ее то-же запомнить и найти какое-то отличие от предыдущей комнаты.
Пушкин
За столом много народу, мужчины и женщины. Все посылают друг другу записочки с отрывками из стихотворений Пушкина. Пишут, свертывают в фантики, щелкают по ним, фантики летят по полированному столу.
Ловят, развертывают, читают, хохочут. В стихотворных цитатах – какой-то смысл, какие-то намеки.
Такая вот веселая, галантная, старомодная игра.
А я вдруг напрочь забыл все стихи Пушкина, которые знал. Вспомнил только «Отцы пустынники и жены непорочны».
При чем тут отцы-пустынники? И особенно жены непорочны? Люди веселятся, ухаживают, острят… Мне досадно и неловко.
Руки
В гробу лежит покойница. Серые седоватые волосы закручены в пучок. Лежит она как-то неправильно. Я поднимаю покрывало и вижу – у нее руки сложены на левом бедре. Я пытаюсь сложить их по-церковному, на груди. Не получается, руки сами собой складываются слева внизу. А потом – справа внизу. Что делать?
Голос сзади: «Да ладно возиться-то! Сейчас цветочками прикроем, и всё».
Ребята в синих халатах подходят.
Прикрывают цветочками, и всё.
Англичанка
Возвращаюсь в Москву без денег, без документов.
Совсем раннее утро. Пять, начало шестого. Автобус останавливается, я выхожу.
Автобус вроде тех, которые возили пассажиров из аэропортов к аэровокзалу на Ленинградском проспекте. Наверное, сейчас таких уже нет, или почти совсем нет, потому что к аэропортам ходят электрички.
Кстати, в автобус меня посадили из милости: денег у меня не было.
Я стою под эстакадой, которая идет от Остоженки к Комсомольскому, поверх Садового кольца. Жду, когда откроют станцию метро. «Парк Культуры», радиальная.
Денег нет, чемоданов и сумок тоже нет. Хотя нет!
Какие-то сумки всё-таки есть, но нет самого главного – нет портфеля. А в нем бумажник.
Готовлюсь к тому, что сейчас придется просить контролера, чтоб пустил бесплатно, придется рассказывать про свои злоключения…
Начинаю вспоминать, как это случилось. Вспоминаю какую-то внезапную ужасную спешку, какое-то «быстрей, быстрей, а то все здесь останемся!», какой-то бег, чуть ли не на ходу натягивая и застегивая одежду.
Рядом со мной, под этой эстакадой, стоит и тоже ждет открытия метро какая-то женщина. Вернее, обыкновенная тетка. Похожа на простую русскую бабу. То есть самая настоящая простая русская баба: нос картошкой, рыжая крашеная челка, конопатый лоб; закутана в серый шерстяной платок.
Она достает из кармана мелочь и приговаривает: «Сейчас пятачки поищу, вот, вот пятачки на метро у меня».
Люди, которые к тому моменту уже скопились под эстакадой, двинулись к метро, потому что оно открылось.
Я сначала хочу попросить у нее пятачок. Но тут же соображаю, что в метро уже сто лет нет никаких пятачков. Уже давно пятачки заменили на жетоны, а жетоны – на магнитные карточки. И пятачков – таких больших, медных – давно уже нету.
Кто же она такая, обыкновенная тетка, простая русская баба, которая приготовила пятачки на метро? Конечно, она шпионка.