Лекция
Пытаюсь объяснить студентам разницу между модерном и постмодерном.
Не получается. Для начала никак не могу объяснить, что «эпоха модерна», «стиль модерн» и «модернизм» – вещи совершенно разные. До «постмодерна» мы так и не доходим.
Зато мы открываем окно и по одному, человек тридцать студентов и я, самый последний, выходим, а если честно, то вылезаем, выпрыгиваем на улицу. Это Якиманка, которая застроена как музей архитектуры ХХ века. Красивые, чисто отмытые здания. Хрустальные окна. Сияют начищенные до блеска гнутые медные прутья «стиля модерн», стальные брусья конструктивизма, бронзовые дверные ручки и узорчатые накладки сталинского ампира. Я пытаюсь объяснить студентам, что сталинский ампир, как ни смешно, тоже стиль эпохи модерна. Но не «стиль модерн» и не «модернизм».
Тем временем здание, откуда мы вышли – вылезли из окна, – начинает гореть. Желтое пламя, клубы ярко-серого дыма.
То есть мы вовремя убежали, получается. Но мы не знали, что будет пожар. Просто как-то так совпало.
Бренд и фейк
Женщины в одинаковых – ну, почти одинаковых – черно-белых костюмах, с черно-белыми сумками. Костюмы и сумки будто бы в шахматную клетку, хотя на самом деле нет, просто много черного и белого и много прямых линий. Но издалека кажется именно так: все в шахматную клетку. Женщины прохаживаются, косо глядя друг на дружку. Перешептываются. Их передвижения похожи на танец.
Я втираюсь в их толпу – это на обширной террасе над парком – и стараюсь подслушать, о чем они шепчутся.
Они выясняют, у кого костюм настоящий, фирменный, брендовый, а у кого подделка, «фейк». Очень злые у них глаза.
Старинная книга
Ворох суперобложек – прямо на полу, в комнате, в углу. А книги на полках стоят просто в переплетах. Как будто их только что раздели, сняли суперобложки.
Я этого не люблю. Книга должна быть в том виде, в каком она издана. Снимать суперобложки – неправильно.
Поэтому я пытаюсь навести порядок. Поднимаю несколько суперобложек с пола, иду к полкам – а там книг целый стеллаж с пола до потолка – и начинаю искать. Глаза болят от пестроты книжных корешков. Неудобно. Тогда я делаю наоборот – беру наугад несколько книг с полки, сажусь на пол и начинаю искать их обложки. Тоже нехорошо – бывают же книги, которые издаются без суперобложек. Непонятно, что делать.
В глазах все мелькает и прыгает. Раскрываю первую попавшуюся книгу.
Там какой-то старинный переводной текст, примерно такой:
…я рано вкусил горечь унижений, ибо отец мой, скромный чиновник в канцелярии государственных доходов, внезапно лишился места по интригам городского советника господина Делароша. Я не знаю, чем это было вызвано: мы были бедны, и никакого имущества, на которое желал бы наложить свою лапу этот алчный крючкотвор, у нас не было, если не считать дома, который мы хоть и называли «своим», однако же на самом деле взяли его в пожизненную аренду у доброй госпожи Круасет, крестной матери покойного отцова брата, умершего в 17** году от болотной горячки. Все в городе знали, что этот дом нам не принадлежит. Не было тут и любовной истории, которая заставила бы Делароша так вцепиться в нашу несчастную семью и так упорно вредить моему отцу, словно бы требуя от него чего-то. Моя матушка была немолода и некрасива, страдала излишней полнотою ног, а на левой щеке носила след сильного ожога – нетрезвая кормилица едва не спалила ее в камине, когда ей было менее года. Красавицы сестры, на которую мог бы посягнуть распутный Деларош, у меня не было также: я рос единственным ребенком в семье. Так что причина несчастий моего отца была для меня тайной, которая, однако, наполняла мою жизнь. Припоминая первые впечатления детства, скажу, что самым ранним воспоминанием моим были проводы отца холодным сентябрьским утром. Дело в том, что старый король скончался полгода назад, и новый юный монарх должен был ехать в Реймс свершать обряд коронации железной короной франкских королей, хранящейся в тамошнем соборе. Известно было, что Его Величество проедет через городок N, что в пятнадцати лье от нас, и, возможно, там и заночует. По этой причине отец решил поспеть туда, броситься к стопам молодого монарха и попросить о милости и защите. Помню смутно, как матушка вечером зашивала ему камзол и собирала в сумку печеную к урицу и хлеб; помню явственно, как он ранним утром, уже взобравшись на коня…
И я чувствую, что не могу остановиться, что я читаю уже из последних сил, что я устал, что у меня болит голова, мелькает в глазах, но какая-то неведомая сила заставляет меня читать, читать, читать…
Сектанты
Это в каком-то далеком городе.
Я сижу в гостиничном номере, очень дешевом, обшарпанном, неудобном. Чтобы выключить лампочку и включить кипятильник, надо отодвинуть кровать, а для этого попросить сектантов, которые сидят на кровати, – попросить их встать и отойти в сторонку.
Сектанты пришли ко мне рассказать о своей секте.
Я журналист из Москвы, приехал в их город, они об этом как-то узнали и пришли ко мне. Трое мужчин и три женщины. Все высокие, белобрысые, мужчины коротко стрижены, у женщин скромно уложенные тонкие косы. Серые глухие куртки, пуговицы до горла. Мужчины в серых бесформенных брюках, женщины в очень просторных длинных юбках. У всех большие трудовые руки, белые и набухшие, с продольными складками на подушечках пальцев. Пальцы «побобели от воды» (то есть стали как бобы), как говорила моя бабушка. Наверное, они подолгу стирают вручную или моют посуду или полы. Я вижу это, потому что они сидят, положив руки на колени ладонями вверх. Это у них какой-то особый жест, они так показывают свою искренность.
Трудно понять, сколько им лет. Выглядят все одинаково: самое маленькое – двадцать пять, самое большое – пятьдесят. Но точнее – неясно. У них здоровое и бесцветное обличье.
Сначала я решил, что они пришли пожаловаться на утеснения со стороны властей. Но нет! Они приглашают меня вступить в свою секту. Объясняют догматику.
Неторопливо и как-то холодновато. Райского блаженства не обещают, истину не пророчат, грешников не обличают.
Мне становится скучно.
Меж тем закипает вода в трехлитровой стеклянной банке, куда я сунул кипятильник. Непонятно, как разливать кипяток по чашкам. Сектанты говорят, что надо банку обхватить полотенцем.
Одна из женщин идет за полотенцем в ванную – точнее, в ужасный гостиничный санузел, где душевой кабины нет, а просто дырка в полу, и стены просто оштукатурены, и штукатурка уже обваливается, и виден корявый низкосортный кирпич с неаккуратными швами.
Мне неловко, что она туда зайдет, и потом, я же хозяин, я должен ухаживать за гостями, и поэтому я устремляюсь за ней, говоря: «Что вы, что вы, я сейчас сам принесу».
Мы оказываемся в этой, так сказать, ванной.
Вдруг она говорит мне: «Вымылся бы хоть». Смотрит близко-близко. Ее бесцветные глаза сливаются в один, я чувствую ее дыхание. Она снимает с меня рубашку и майку, разом, через голову и спрашивает: «А мыло тут где?» Я говорю: «Должно быть тут где-то». Она снимает с себя свою куртку. У нее широкие плечи и маленькая острая грудь. Я говорю: «Вот оно, мыло». И показываю ей на бесформенный кусок коричневого хозяйственного мыла, прилипшего к стене, как раз к тому месту, где обвалилась штукатурка, где виден кирпич, – и вот на этот кирпич и налеплен большой комок мыла. Руками его не возьмешь и не отковыряешь – плоский и сильно присох.
Мы с нею включаем гибкий душ и пытаемся водой как-то отмочить мыло от стены. Не получается. Но зато оно начинает пениться. «Это они специально так его прилепили, наверное», – говорю я. «Да, наверное, специально», – говорит она. Набирает пену в ладони и моет мне лицо. От ее рук сильно пахнет дешевым хозяйственным мылом.
Лед
Сколотый с дороги грязноватый лед сначала набросали у калитки Натальи Селезневой, нашей дачной соседки.
Она живет напротив, через дорогу, у нас дом номер один, у нее дом номер два. Селезнева недовольна, что-то сердито говорит рабочим, которые этот лед набросали. Я говорю: «А в самом деле, что за дела – заваливать калитку». Тогда этот лед начинают переносить на нашу сторону, но уже не к калитке, а прямо на наш участок, на дорожку близко к крыльцу. Маленький, почти игрушечный трактор толкает эту кучу льда сначала по дорожке, а потом спихивает вбок. Я говорю: «Вы что делаете?» Человек, сидящий на тракторе, отвечает:
«У вас тут клумба, да? Для ваших цветов стараемся. Лето придет, лед будет таять, и клумба будет постепенно увлажняться, увлажняться…»
Второй сон. Газета
Газетная статья, экономический комментарий, что-то про валютно-финансовую политику, ничего не понятно, мелкие буквы теснятся, строки набегают, глаза болят, читаю из последних сил, как будто бы стараюсь успеть, как будто бегу следом за текстом, – мучительное насильственное чтение.
Больница
Умирающий человек просит врача:
– Я скоро умру, я знаю. (Врач кивает.) Скажите моим родным, что я умер, пока я еще не умер. Вот прямо сейчас пойдите и скажите. Они ждут в приемной, я знаю.
И включите громкую связь. У вас есть громкая связь?
(Врач кивает.) Я перед смертью хочу услышать, что они скажут. Как они среагируют.
Врач говорит:
– Хорошо.
Уходит. Возвращается через несколько минут. Больной в тревоге:
– Почему я ничего не слышу?
– Наверное, они подавлены горем, – говорит врач.
– Но я не слышал, как вы сказали, что я умер!
– Я сказал, честное слово!
– Я ничего не слышал! – настаивает больной.
– Но я точно сказал. Может, громкая связь барахлит.
– Черт! – кричит больной.
– Не волнуйтесь, – говорит врач. – Я сейчас вызову электрика, он починит связь.
– На черта мне ваш электрик, если вы им уже всё сказали!
– Извините, – говорит врач и начинает возиться с приборами, которые стоят рядом с кроватью.