Он стал читать труды Гурджиева в поисках Надежды, он пытался поднять ощущение своего «я» над собой, но оно не уходило из чакры в области сердца.
Под утро после визита Любкина он постелил коврик на полу — циновки не было, как не было и тепла в этой железобетонной камере, — и пытался медитировать. Разделся, двинул коврик ближе к радиатору и сел на него в одну из неудобных поз. Он тщательно отключал слух, но все равно слышал свист реактивного самолета в ночном небе, звонки крана на стройке, скулеж собаки на домашнем правеже, шум сеяного дождя.
Бабайцев сосредоточил внимание на области сердца, по телу разлилось приятное тепло, но мозг восстал: это тепло от батареи!
— Все равно, — решил Бабайцев. — Так мне хорошо…
Однако и это состояние нарушилось, когда он услышал медленные, царапающие шорохи, а чуть позже грохот какого-то предмета о пол и короткую испуганную тишину.
Бабайцев вскочил, суетливо нащупал на стене выключатель, и комната наполнилась светом. Он выждал и тщательно осмотрел комнату, но поиск шумов оказался напрасным. Тогда Бабайцев погасил свет, и через несколько мгновений снова — топ… царап… царап… топ… Темнота помогала сориентироваться на звук, он был где-то рядом, и производило его живое существо, но Бабайцев слишком разволновался и крикнул коротко и резко:
— А!
Шорохи стихли. Бабайцев снова зажег свет и глянул на себя в зеркало глаза в глаза — лицо искажено, взгляд полон бешеной решимости. Он почувствовал холод, оделся в тренировочный костюм и продолжил безуспешный поиск, а когда наконец утренний свет стал смешиваться с электрическим и в подъезде начали постреливать входные двери, он прилег, не раздеваясь, на диван и уснул измотанный.
«Тупик, — думал он и во сне. — Тупичок-с…»
Он проснулся не от ранящего душу звона будильника, а от тех же звуков. Резво вскочил, осмотрелся, вслушался: звук шел низом, со стороны прихожей.
— Крыса! — тихонько сказал Бабайцев и, как гранаты, дер-же ночные туфли, на цыпочках двинулся к прихожей. Ритм скребущих шажков не нарушался. «Крысы осторожней», — подумал он и заглянул в приоткрытую дверь стенного шкафа.
Он увидел на полу картонку из-под туфель, а из картонки, опрокинутой набок, тщилась вылезти через порог шкафа маленькая степная черепашка.
— Мразь, — вздрогнул от неожиданности Бабайцев, схватил ее двумя пальцами, большим и мизинцем, потащил к не заклеенному еще окну и распахнул створки.
Через двор шел пенсионер с бидончиком. Он погрозил Бабайцеву пальцем и подмигнул: смотри, мол, у меня.
— Иди, иди себе, хрыч, — тихонько сказал Бабайцев и, еще раз глянув на черепаху, увидел на ее панцире наклеенную в виде пивной этикетки бумажку. На ней было написано малиновым фломастером: «Любкин — Бабайцеву». Черепаха шевелила чешуйчатыми лапками, словно плыла по воздуху, она тянула шею навстречу сквозняку.
— Живая, — сказал Бабайцев. — Живая, кулема… Ну попалась бы ты мне ночью!..
Он понес черепаху в ванную, отскоблил с панциря бумажку и налил ей молока в фаянсовое блюдце.
С этого утра началось медленное выздоровление Бабайцева.
Уже через несколько недель он устроился работать каменщиком, очень уставал, худел, и когда женился, то получил квартиру в новом доме.
А черепаха издохла первой же наступившей зимой.
НОВЫЙ АКТЕОН
На перроне маленькой пригородной станции вохровская собака Берта схватила Василия Ильичева. Именно в это голубое утро он собирался уехать в родную деревню. Насовсем.
В летнем небе цвел желтым цветком мать-и-мачехи солнечный круг. Василий стоял на переходном мосту, где не так пахло сажей и раскаляющимися рельсами. Чемодан его с ввалившимися боками играл на солнце металлической оковкой, сам Василий задумчиво, невидяще смотрел сверху на окрестные дворы, на синие рельсы, по которым должен пролечь его путь.
Дома он не был давно. Тогда еще живой отец водил его на могилу бабки, к березам, изогнутым в земном поклоне. Помнились запахи уличных печек да равнина в изумрудной траве, по которой вольно катилась чья-то полуторка… Бывало, и забытые слезы утирал в темноте кинозала, и при мыслях о родине и незнакомой родне все плотней и плотней день ото дня, ночь от ночи обкладывало грудь Василия. Будто перекурил лишнего, а утром дышать нечем. Нетерпение его было так велико, что несмотря на отсутствие денег он решил ехать перекладными: на электричках сначала до Черепанова, там до Барнаула, а уж там и цо Бийска недалече. А там… И черт его дернул в счастливом возбуждении спуститься на перрон, где сновали охранники с собакой. Уборщик перрона сказал, что ночью опять контейнеры в тупике обчистили — вот Василий и пошел полюбопытствовать, поговорить. Взял чемоданишко и идет. До поезда, думает, еще двадцать минут, и подходит этаким интуристом к группе охранников. Пригляделся к лицам и говорит одному пожилому с собакой:
— Здоров!
Тот отвечает, что здоров. Василий спрашивает, что, мол, ищут. Охранник было отвечать, но его собака, которая при подходе Ильичева стала вести себя очень беспокойно, натянула поводок в его сторону и поволокла так, что рука охранника, обмотанная поводком, побелела. Подтянулась собака к Василию, повизгивает, передними лапами в грудь бьет. Он чемоданом от нее отмахивается, а та свое: прямо в лицо норовит лизнуть.
Пожилой с трудом оттащил собаку и спрашивает:
— Кто такой? Документы!
— Какие документы? — запыхался Василий. — Кто их с собой на дачу таскает? Во даешь… Документы ему подавай! Я ж твои не спрашиваю, а тебе — на! — документы…
С любопытством подтянулись остальные охранники, человек пять. Пожилой еще раз говорит:
— Я прошу предъявить документы! В противном случае — мой долг тебя задержать!..
— Я задержу! — пригрозил Василий, взял чемодан и направился в сторону. Мужик он был здоровый, тридцать три года. Всю толпу бы пораскидал, как ему казалось. Но слышит крик:
— Берта! Фас!
Нагоняет его Берта, но не кусает, а рядом бежит и поскуливает. Посмотрел на нее Василий, недоумевая. Пригляделся внимательно: две черные полосочки на лбу, во впадине.
— Бог ты мой! Земляки! Это ж мой щенок бывший! Эра!
Он сел на корточки, ерошит ее шерсть, она его в нос лижет. Вроде смеются оба. Народ с перрона собрался, охранники кричали, чтоб народ расходился. Но люди, как футболисты, ставящие «стенку», под нажимом судьи пятились назад и снова возвращались на оставленные позиции. Собака лизала руку Ильичева.
— Берта! — цыкнул на нее пожилой. Она потупилась, понурилась.
— Ишь ты, зверина, узнала Ваську… — тянулся к ней Ильичев. — Признала… Не то что друзья-товарищи, некоторые штатские…
Нос его покраснел, припух. Голубые глаза потяжелели. Прибежал командир охранников, быстро разобрался в обстановке, тоже посмеялся тому, что собака бывшего своего хозяйка поймала, и говорит:
— Вот так-так! Не будете собак из дому гнать… А то приучат животное — да из дома вон. Так?
— Нет, не так, — отвечает Василий, — я с женой два года как не живу. Ушел — все ей оставил. Собаку вот тоже. Куда с ней пойдешь? Сам как собака… Видно, выла по мне, жинка и выгнала… Эра, ух ты, морда… — потянулся он к собаке.
Начальник нахмурился:
— Прекрати! Не порть собаку! Она находится на служб?. Показывай документы и езжай, куда надо, а собаку не порть, говорю.
— Нету у него при себе, — сказал пожилой охранник.
— У меня их вообще нету…
Кто за язык дергал?
После такого признания повели его в отдел вневедомственной охраны.
Идти нужно было километра три через поселок, потом через лес, на узловую. Вначале шагали молча: Василий, пожилой охранник и молодой парнишка на протезе вместо правой ноги. Видно, подрабатывающий из студентов, поскольку за ремнем гимнастерки держалась общая тетрадь, по обрезу которой было написано: «Свербейкин Гр.». Время от времени пожилой поглядывал в лицо Василия. Видно, поговорить хотел. Когда ступили на лесную дорогу, он начал:
— Молодой, красивый! Мне б твои годочки бы! Работай, живи! А он… Это что стало с русским-то народом? А, Свербейкин?
— При чем здесь русский — нерусский? На Западе еще и того лохмаче. Там таких бедуинов, как этот…
Пожилой перебил:
— Ладно мне! Запад… Мне этот Запад, знаешь чо? Ну и вот. Мне тут обидно. На нашей земле. Мир ведь, театры-пляжи, библиотеки-цирки, парки-души, эскимо-телевизоры.
— Было, — усмехнулся Василий. — И кино-вино, и жена-медсестра в белом халате… Было. Рога она мне, как говорится, наставила… Чем богаты, тем, говорит, и рогаты. Теперь чистый олень. Так-то, земляки. Вы-то женаты кто, нет?
Пожилой оживился, подмигнул Василию:
— Эх-хе-хе! Уж и у детей дети большие… В парнях я, было тоже, попивал, да вовремя одумался. А щас уж где счастье-то? Оглянешься — ага! Вот оно, было и на нашем веку. А ты, ты как думал… Это, брат, было… Позади его всегда видишь… Ты не пристал? — обратился он к студенту. — А то сядем давай на травку-то вон…
Сели на солнечной полянке у обочины. Охранники оказались некурящими. Василий поплутал рядом, как козел на привязи, походил кругами, нашел окурок. Спички были в чемодане. Он переложил их в карман, а чемодан зашвырнул в кусты. Свербейкин отжался на руках, встал на ноги.
— Это что? — строго сказал он. — Почему это чемодан забросили? Что у вас там? — и пошел в кусты.
— Пустой чемодан, — вслед ему лениво сказал Василий.
— Как так?
— Да я взял, чтоб милиция не вязалась, вроде как пассажир тоже… Я зайцем ехать собирался. В деревню, на родину… А на каждого зайца — свой волк, правду люди говорят.
Молодой Свербейкин притащил чемодан, проверил заинтересованно его пустоту, вскрыл перочинным ножичком обшивку и, ничего не найдя, кроме голубиного помета, сказал:
— Все верно… Только мы должны вас с чемоданом привести, как взяли… Правда, дядя Леня?
— Это так, — дремно сказал дядя Леня, надвигая козырек фуражки на глаза. — Как взял, так и положь… Сразу-то не спросил, как звать, слышь, задержанный?