— А говорите, у меня плохая реакция, — чуть заикаясь, сказал Шурик.
Сажин не ответил, достал носовой платок, вытер лицо Шурику, а затем себе и снова спросил:
— Знаешь дорогу?
— Найду, — Шурик проводил Сажина взглядом и увидел, как к тренеру подошел его давешний приятель, дядя Карл, взял под руку и пошел рядом. Шурик хотел было догнать и поздороваться, но передумал и побрел обратно.
Лемке сидел в кресле богато и со вкусом обставленной квартиры и разговаривал по телефону.
— Спасибо, вы свободны. — Он повесил трубку, телефон снова зазвонил. — Слушаю.
— Господин Лемке, беспокоит администратор. Как вы и распорядились, мы дали в афишах замену Дорри на русского, билеты все проданы. Поздравляю вас, господин Лемке.
— Спасибо, спокойной ночи, — Лемке положил трубку, щелкнул зажигалкой, посмотрел на пламя и вновь взялся за телефон.
Карл и Сажин раскланялись с хозяйкой маленького кафе и заняли столик в углу.
— Французский коньяк! Шотландское виски! Русскую водку! — Карл не обращал внимания на удивленную хозяйку. — Можете не подавать. — Он подошел к стойке, оглядел блюдо с сандвичами и выстрелил в него пальцем. — Представьте, Матильда, что к вам зашли голодные студенты, которые нашли на улице кошелек. Две яичницы и кофе!
— Кофе по рецепту дядюшки Вольфганга? — лукаво улыбаясь, спросила хозяйка.
Карл бросил на хозяйку пронизывающий взгляд, вздохнул и прижал ладони к груди.
— Прекрати, озорник! — хозяйка вильнула юбкой и скрылась в кухне.
— Ты опасный парень, Карл, — Сажин отодвинул для товарища стул.
Карл воинственно выдвинул подбородок.
— Знай, презренный гладиатор, что в моем лице криминальная полиция потеряла гениального сыщика. — Он сел и уже серьезно добавил: — Я таки отыскал свидетелей по делу дорогого гауптштурмфюрера. Представляю радость господина прокурора. Обожаю сюрпризы!
Из кухни донесся грохот, и в зал вошла хозяйка.
— Эти горшки прыгают сами! — Она поставила на стол сковородки с шипящей яичницей и две глиняные кружки.
Карл взял кружку и сделал маленький глоток.
— Ну? — хозяйка грозно нахмурилась.
Карл покосился на Сажина и прошептал:
— Он выдержит, Матильда, я за него ручаюсь.
Хозяйка фыркнула и убежала, а Карл повернулся к Сажину.
— Говорят, в Америке есть собаки, натасканные специально на негров, а я безукоризненно натаскан на фашистов. Узнаю по запаху. Не улыбайся! Я сегодня вновь убедился. Элегантные костюмы, улыбки, бархатные интонации, — Карл сделал небрежный жест. — Я их кожей чувствую. Еще они не знают, куда девать руки, все перекладывают с места на место. И приемчик у меня один имеется, — он посмотрел на часы и обнажил на запястье черные цифры. — Глаза, Миша! Фашиста окончательно выдают глаза! Ты видел клеймо, и хоть бы что. Подумаешь, редкость, и у тебя имеется. А обыкновенный человек внимания не обратит. Фашист же, — Карл зацепил вилкой кусок ветчины и вытаращил на него глаза, — уставится и тут же улыбнется. Мордашка ласковая: мол, ничего не видел, ничего не знаю, не имею никакого отношения. Такая улыбочка — великая вещь, Миша.
Шурик шел по улице и разговаривал сам с собой:
— Перед сном Сажин велел гулять — гуляю. Могу я чуть-чуть заблудиться и погулять подольше? Могу. Предположим, что я заблудился. — Он свернул в первый же переулок и зашагал, не оглядываясь.
Александр Бодрашев за границей. Огни реклам, а он запросто топает по Вене. Здесь происходили исторические события. Какие? Кажется, их было два. Отец и сын. Может, они тоже ходили по этой улице. Сейчас по ней идет Александр Бодрашев из Марьиной Рощи. Иностранец Шурик взял за рукав какого-то парня.
— Простите, вы не скажете, как мне вернуться в мою гостиницу? — Парень смотрел внимательно и морщился: — Ага! Не понимаешь простого русского языка.
— Рашен? — спросил парень, уловив знакомое слово.
— Вот не понимаешь, — кивал соболезнующе Шурик. — Не понимаешь, потому что я иностранец, — и он ткнул себя пальцем в грудь, поклонился парню, сказал: — Мерси, — и пошел дальше.
Шурик сложил светящиеся неоновые буквы и прочитал: «Максим». В Париже у «Максима» собирались эмигранты, потом они работали водителями такси. Это те, которым повезло. Он прошел мимо и продолжал вспоминать, что ему еще известно о «Максиме». Кому не повезло? Княгини выходили на панель: в его представлении панель была узкой полоской тротуара, выложенной кафельными плитками, такими облицовывают уборные. Мужчины? Что было с мужчинами? Ага, гусары и гвардейцы работали наемными танцорами. Танцевали за деньги, что ли? Нет, что-то вроде сутенера — развлекали богатых американок. Все американцы богатые. Он остановился, переступил с ноги на ногу и пошел назад. Голубые буквы были на месте. Шурик засвистел «Варяга» и вошел в плохо освещенный подъезд. В вестибюле к нему навстречу неторопливо двинулся высокий мужчина во фраке.
— Я не спутаю тебя с графом. Не на такого напал, — пробормотал Шурик и хотел пройти мимо, но фрак поклонился и сказал:
— Добрый вечер. Милости прошу к нашему шалашу! Я правильно говорю по-русски? — фрак улыбнулся.
— С акцентом, — невозмутимо ответил Шурик, позволил снять с себя плащ, заплатил сорок шиллингов за вход и, словно на ринг, поднялся в зал.
Зал был небольшой и довольно уютный. Напротив, по диагонали, — освещенная сцена, опущенный занавес; налево — полукругом стойка с яркой губастой блондинкой; перед сценой — столики, отгороженные друг от друга невысоким барьером.
— Желаете сесть?
Шурик повернулся, он не заметил, что фрак почтительно следует за ним.
— Постою, там посмотрим, — буркнул Шурик и подошел к стойке.
Блондинка тяжеловесно порхнула вдоль стойки и спросила:
— Говорите по-английски?
— Нет, — ответил Шурик.
— По-немецки?
— Немного.
За спиной что-то сказали на незнакомом языке; Шурик понял только одно слово: русский — и резко повернулся. Фрак улыбнулся, из носа у него торчали волосы.
— Вы меня извините, — он поклонился, — но ухаживать за гостями входит в мои обязанности. Я сделал за вас небольшой заказ. У нас такой порядок — не заказывать нельзя.
— Спасибо, — Шурик с удовольствием уже сбежал бы отсюда, но было поздно. — Спасибо, — повторил он, — закажите мне еще бокал минеральной воды. Без льда.
Фрак дал барменше команду и снова повернулся к боксеру.
— Господин поет? — Он тронул выпирающий кадык.
— Да. В легком весе, — сказал Шурик басом и отвернулся.
Барменша подвинула ему чашку кофе, плеснула в бокал коньяку, поставила бокал с водой и хотела отойти, но Шурик остановил ее вопросом:
— Сколько? — для наглядности он протянул руку и потер пальцами друг о друга.
Барменша рассмеялась, на щеках у нее появились симпатичные ямочки, взяла бумажную салфетку и написала: сорок.
Он положил на стойку сорок шиллингов, произвел несложное арифметическое действие, известное под названием сложение, и расстроился. «Расширение кругозора» обходилось дорого, за восемьдесят монет можно было купить две нейлоновые рубашки или отличный плащ-болонью. Пусть Зигмунд утверждает, что цивилизованные люди нейлон уже не носят. Шурик прикинулся бы нецивилизованным. Но деньги уже пропали, и он взял чашку кофе и незаметно огляделся.
Зал, как Шурик и отметил сразу, небольшой, уютный, чистенький и отделан со вкусом. Народу немного, за столиками в основном сидели мужчины, были и парочки, но не сказать, что молодые. Несколько девушек стояли, как и Шурик, у стойки; симпатичные или нет — он разглядеть не мог, так как сначала они заинтересованно взглянули на Шурика, но барменша им что-то сказала, и девушки отвернулись.
Послышалась тихая камерная музыка, и занавес пополз вверх. Шурик взглянул на часы — двенадцать. Сажина еще нет, но от ребят попадет точно. Поверят, что заблудился? Роберт поверит, а Зигмунд — никогда. Всыплют. Сажину скажут? Только взглянуть на сцену, пять минут, и бегом.
На подмостках появилась не очень молодая и изрядно напудренная женщина в бальном платье. Интерьер — широкая кровать и огромное трюмо, — видимо, спальная комната. Женщина устало прошлась, трогая привычные вещи, что-то напевала, прикрыла глаза и сделала несколько танцевальных движений. Шурик понял, что она вернулась домой с бала или вечеринки. Затем она сняла браслет, ожерелье, шиньон, достала из шкафчика бутылку, сделала глоток. После этого села перед трюмо и начала раздеваться, делала все не торопясь, ритмично и небрежно, и Шурик подумал, что она здорово тренирована.
Легковес оделся и вышел на улицу.
Когда он осторожно открыл дверь своего номера, то столкнулся с Робертом, который сделал шаг навстречу, схватил его за пояс и бросил на кровать.
— Сопляк! Приедем домой, поговорим!
— Шурик, можно ложиться спать? — спросил Зигмунд, вставая с кресла и закрывая книгу, которую держал в руках. — Спокойно, Роберт! Нервы надо беречь для ринга.
— Какие нервы? — Роберт подошел к лежащему на кровати Шурику, но Зигмунд его перехватил. — Жеребенок! Сосун молочный! Миши нет, он бы с ума сошел! — Роберт пытался вырваться, но Зигмунд держал его крепко.
— Спать, спать! — Зигмунд вытолкнул Роберта из номера, взглянул на Шурика, пожал плечами и вышел.
Старый Петер оттолкнул контролера и вошел в здание, где через час должна состояться товарищеская встреча: Бартен — США, Калныньш — СССР, так по крайней мере написано в афише у дверей. Вальтер зря волновался, возврата билетов не было. Никакая реклама не могла убедить знатоков бокса, что Дорри — серьезный противник для уже знаменитого американца. И замену Дорри на русского приняли одобрительно. Конечно, в любительском боксе меньше крови и азарта, но это с лихвой компенсировалось неизвестностью и любопытством. Кто такой русский парень, рискнувший выйти на ринг против претендента?
Петер взял у мальчишки программку, правая ее сторона была заклеена фотографией русского, под которой написано, что он врач-хирург, его возраст, вес, рост и все. Никаких титулов. Так настоял Сажин, а спорить Вальтер Лемке не рискнул. И так русские спасали его финансы и престиж. Петер отказался быть судьей, хотел взглянуть со стороны, русский ему понравился, но Дин Бартен — настоящий боксер, «однорукий», тяжелый, но настоящий. Мальчику не выдержать, тотализатор принимал семь к одному, но любителей играть на русского почти не находилось.