Красавчик был Йенс Клейва. И сам знал, что красавчик. Вбил себе в голову, что все женщины в него по уши влюбляются, едва увидят. Вот и поклялся, что не женится, пока все девчонки в округе по нему сохнуть не будут. Сейчас он водил за нос шестерых, так-то.
«А седьмой будет Маргит Бротен», – решил он и принялся, как был, в одной рубахе, вырезать большую ивовую свирель.
Вдруг как треснет что-то над ухом: «Трах!».
Йенс вскочил. А перед ним – девушка. Красоты несказанной, в жизни таких не видывал.
«Что это ты строгаешь, Йенс?» – спрашивает.
«Да вот свирель. Хочу попытать, не выйдет ли из неё какого мотивчика».
«Попытка не пытка, Йенс. А тебе и вовсе плёвое дело».
Давай, Йенс, будь достойным кавалером! Да не тут-то было, чёрт возьми! Красавица так на него смотрит, прямо пожирает глазами. Он покраснел, губы его не слушаются. Всё, что он смог выжать из свирели, было жалкое: «Пф-пфи-пфи-ти-ти!».
Иллюстрация к рассказу «Хюльдра» из книги «Волшебство», 1892.
«Да уж, – сказала она, – много поту, да мало проку. Дай-ка я теперь попробую». И тут свирель будто сама по себе запела. Йенс и размяк как хлебный мякиш. Играла девушка так, что и свирель, и Йенс плакали.
Йенсу страсть как захотелось взять красавицу в жёны, да и она вроде бы не прочь. На том и порешили.
Только поставила девушка три условия. Коли Йенс их выполнит, будет она принадлежать ему со всеми своими угодьями. Первое: до свадьбы не спрашивать, как её зовут. Второе: не рассказывать никому о том, что с ним случилось, ни одной живой душе. Третье же условие было: встретятся они через год, не раньше, и он слово даст, что её дождётся.
«Хорошо, – сказал Йенс, – уговор есть уговор».
Вытащила красавица что-то из кармана и смазала свирель. «Если любишь меня, принесёшь с собой эту свирель, когда свидимся в следующий раз».
«В этом можешь не сомневаться», – обещал он.
Не успела девушка уйти, как Йенс побежал по округе, с хутора на хутор. Хвастался да хвалился без зазрения совести. Мол, берёт за себя девушку, да не какую попало, а самую настоящую богачку. У неё и хутор, и земли, и большие леса, а уж коров без счёта. В их долине ни одна ей в подмётки не годится. Да и плевал он теперь на всех!
Такой Йенс стал важный, ходит руки в карманы, только о свадьбе и думает каждый божий день. Уж об этой свадьбе заговорят! Перед свадебным поездом – шесть музыкантов: два – с барабанами, четыре – со скрипками. Четыре здоровяка в модных шляпах всю дорогу палят из пистолетов, а шестеро прислужников подают пива и браги без меры. Потом он и невеста садятся на холёных коней, а на головах у них подвенечные короны сверкают. Народу за ними видимо-невидимо: все собрались подивиться, вся округа, и стар и млад…
Вот так Йенс сдержал своё обещание. Настал заветный день, год истёк. Взял он свирель и пошёл на то же место, где встретил красавицу. Сел и ну дуть.
А свирель-то пересохла. Тьфу, что за напасть! Только шипит да хрипит. Ни одной ноты не взять, даже жалкое «фью-фью» не выходит. Одно старушечье сипение: «Йенс-хвастун! Йенс-дурак! Йенс-пустобрёх! Йенс-телячий потрох!».
«Бу!» – раздалось у самого его уха. Девушка тут как тут. Глаза сияют, провела руками по темечку, золотую копну волос надвое разделила, на грудь себе положила – так и сверкают волосы на солнце.
«Ну, теперь-то я могу узнать твоё имя?» – спросил Йенс.
«Зовусь я хюльдрой, – ответила она. – И вот что, Йенс, я тебе скажу. Такого разгильдяя и болтуна, как ты, я себе в мужья брать не хочу, зря ты мной хвастал. И сам ты – как твоя растрескавшаяся свирель!»
«Ах так! – закричал Йенс. – Не очень-то и хотелось! Да у меня таких, как ты, на каждом пальце по дюжине. И все без хвостов!»
«Да я-то не такая! Вот я тебе покажу!» – рассердилась хюльдра.
Подхватила она руками свой хвост да как огреет Йенса по ушам – он и с ног долой.
Эту оплеуху Йенс на всю жизнь запомнил. Глухой, полоумный, ходит он с сумой по хуторам, побирается. А девичья любовь так его и колет. Куда бы бедняга ни пришёл, везде находится одна воструха, которая непременно спросит: «Что, Йенс, много красоток в твоей деревне?». И Йенс аж весь просияет: «О да, они там такие ладные да статные!..».
Горный тролль
В высокой чёрной скале жил горный тролль. Только раз увидел он солнце – и окаменел.
Веками лежал он в мрачных горных чертогах и стерёг богатства: серебро, золото и драгоценные камни. Своим сиянием груды сокровищ озаряли тёмные своды, а когда тролль шевелился, раздавался звон золотых монет.
Однажды услыхал тролль про небесное золото – солнце – и захотел заполучить его. Не для того, чтобы радоваться его лучам, – просто чтобы владеть им, прятать его в своём огромном медном сундуке.
И вот как-то ночью вылез тролль из горы и принялся рыскать по ущельям, опрокидывая на ходу каменные глыбы и обломки скал. Рёв его раздавался на всю округу. Так тролль искал солнце. Подумать только, как бы оно сверкало в его медном сундуке! Ночь долгая, так что в конце концов он непременно найдёт небесное золото! И тролль раскидывал и крушил камни так, что грохот стоял повсюду и искры сыпались с гор.
Далеко-далеко меж горных вершин будто бы что-то блеснуло. «Что ещё может так сверкать в темноте. Наверное, это и есть солнце», – подумал он.
Тьфу, да это лишь жалкое озерцо!
Нет, так солнце не найдёшь, это ясно. Лучше взяться за дело поосновательнее.
Но как?
И он уселся на вершину горы Ротанутен и задумался.
Но и думать оказалось нелегко – не легче, чем найти солнце. Ой, как трудно двенадцатиголовому троллю договориться с самим собой. Какой уж тут покой для размышлений! Головы орут, перебивают друг друга – одни ссоры да склоки. Да-а, в ту ночь на Ротанутен была страшная перебранка! Головы плевались так, что слюна летела во все стороны, корчили друг другу рожи и даже бились лбами от злости. Спокойным оставалось только туловище, на котором они сидели. Всю ночь так и проругались. Фу, страсть какая! Будто стучали по жестяному ведру, по стеклу камнем возили, били стенные часы, грохотали отбойные молотки, да в придачу гнусаво орали коты – такой стук, визг, рёв и шум разносились в темноте.
«Горный тролль», 1905.
…Между тем рассветало. Медленно струясь, разливался свет. Солнце согреет и обрадует всех – никого, ничего не забудет. Скорбящих и счастливых, ликующих и трусливых – всех покроет оно своими нежными поцелуями. Лучи солнца не знают ненависти…
И вот первая заря восходит над тёмной горной грядой. Словно отнялись языки у голов. Ужас охватил тролля, в диком страхе бросился он бежать, перепрыгивая горные пики и вершины. Прочь! Быстрее, спрятаться в темноте, среди золота и серебра! В бессильной ярости тролль заскрежетал зубами и до крови прикусил свои злые языки, скрючились грубые пальцы, жилы напряглись, словно стальные дуги.
И тут настигло его солнце. У тролля закружились головы, подкосились ноги, он упал и окаменел. А в это время маленький горный цветок в расщелине распускал свои лепестки с серебристыми каплями росы навстречу новому дню.
…Далеко внизу, в долине, где светятся маленькие окошки, живёт бедный народ, и терзает его страшная нужда. Зима там долгая и суровая. Слишком долгая для таких бедных людей. Только снег да ветер, ветер да снег… А наверху, на горе, так высоко, что кружится голова, застыли в камне скалящиеся гримасы! Тёмными ночами снятся они людям, пугая и угрожая.
Ведьма
Про то, что старый Чёрт рыскает по горам и долам и все подмётки себе истёр, все знают.
Но есть у него и свита. Погляди-ка на старую ведьму, притулившуюся на горном уступе; верно служит она старому Чёрту, вернее служанку ещё поискать. Жалованье у неё, правда, невелико, но она довольна. Последний раз Чёрт отплатил за носки, что она ему связала, пощекотав её в подмышке: «У-тю-тю-тю!». Щекотал до тех пор, пока у неё ноги судорогой не свело. И спросите меня, чем не достойная плата!
«А как же старик без носков-то будет, горемычный! Свяжу ему тёплые да ноские. Нелегко Чёрту нынче, почти никто и знаться с ним не желает – разве что те, на кого ему самому наплевать. Вот и приходится бегать язык на плечо из-за какой-то пары-тройки жалких душонок, да и то попадается одно барахло, годное разве что на блошином рынке торговать средь прочего хлама. Куда ни придёт, всюду ему от ворот поворот: “Не знакомы с тобой, мил человек. Извиняйте! Прощайте!” Да, уж свяжу носки бедняге, он их честно заслужил.»
«Р-р-р-р-р», – рокочет прялка.
– Да разве ты не дарила ему пару носков к Рождеству?
– Дарить-то дарила, да вот только поистрепались они изрядно – смотреть больно. А чего ж ещё ждать? Ведь шалопай какой, носится повсюду и в дождь, и в снег, и в жару, и в стужу – нет бы переобуться хоть раз. В конце концов на ногах остались одни паголенки[2]. И что вы думаете – старик стянул их пониже, а дыру пенькой замотал. Так и бегал, пока всё в клочья не изодрал.
Иллюстрация к рассказу «Ведьма» из книги «Волшебство»,1892.
И, знаешь, шерсть для чёртовых носков не простая, а то проку от неё было бы мало. Ворсистая да вычесанная, лежит она в ведьминой корзинке, однако уж больно чудна на вид. Смешана шерсть эта и с глупостью, и с оговорами, и со сплетнями, и с завистью, и со злобой – словом, с чертовщиной всякой. Но больше всего – с глупостью: её, почитай, больше половины – потому как глупость придаёт нити лёгкий сероватый оттенок, и носки получаются наимягчайшие, о таких лишь мечтать.
Но не только носки Чёрту вяжет ведьма. Рядом с корзинкой у неё ворох всякой всячины для распрекраснейших пакостей и ворожбы. С этой работой тоже надо поспеть к сроку. Так что крутись прялка, чтоб только искры летели!