дороге то и дело встречались выбоины: по ней ездили грузовики с железными шинами, — резины больше не было.
Умолкнувшая во время воины фабрика толя устремляла в застывшим воздух свои тонкие черные жестяные трубы. В лесу щебетали птицы.
Пустой рукав кителя лейтенанта был приколот английской булавкой к карману.
— Странно, — сказал Ярецки, — как только я лишился левой руки, правая стала виснуть точно гиря… Мне даже хочется, чтобы и ее оттяпали.
— Вы, наверно, симметричный человек. Инженеры любят симметрию.
— А знаете, Флуршюц, иногда я начисто забываю, что у меня была когда-то такая профессия… Вам этого не понять: ваша профессия осталась при вас.
— Да нет, знаете ли, не совсем: я был скорее биолог, чем врач…
— Я подал заявку в АЭГ,[10] — теперь везде нужны люди… Но что я опять сяду за чертежную доску, этого я представить себе не могу… Как по-вашему, сколько народу погибло на всех фронтах?
— Бог его знает, пять миллионов, десять. Может, и все двадцать наберется, когда это кончится.
— А я убежден, что никогда оно не кончится… Так и будет тянуться вечно.
Доктор Флуршюц остановился:
— Да. Ярецки, пока мы с вами тут мирно прогуливаемся и пока вообще жизнь проходит своим обычным путем, в нескольких километрах отсюда идет веселенькая пальба. Вы отдаете себе в этом отчет?
— Я теперь уже во многом не отдаю себе отчета… Кстати, там как следует досталось нам обоим…
Сдвинув фуражку, доктор Флуршюц машинально потрогал рубец на лбу, оставшийся от пулевого ранения:
— Не в этом дело… То было вначале, когда мы рвались вперед, чтобы стыдиться не пришлось… А теперь впору свихнуться.
— Этого еще недоставало… Нет, спасибо, лучше уж вино хлестать до потерн сознания.
— Что вы и делаете по всем правилам.
Дул ветер, и от фабрики толя тянуло дегтем.
В военной форме тощий и сутулый доктор со своим пенсне и светлой бородкой клинышком выглядел довольно-таки нелепо. Они помолчали.
Дорога вела вниз. Одноэтажные домики, построенные недавно здесь, перед городскими воротами, вытянулись цепочкой и дышали покоем. Во всех палисадниках росли жалкие овощи.
Ярецки сказал:
— Невелико удовольствие жить, вдыхая весь год запах дегтя.
Флуршюц сказал:
— Я был в Румынии и в Польше был. И, знаете ли, повсюду от домов веет таким же покоем-.. Одинаковые таблички и вывески: «Слесарь», «Каменщик» и прочее… А на позиции под Армантьером мы нашли под балками вывеску: «Tailleur pour dames»[11]… Может быть, это и пошловато звучит, но я скажу все-таки, что именно там мне по-настоящему открылось все нынешнее безумие.
Ярецки сказал:
— Теперь, с одной рукой, я, пожалуй, мог бы сунуться на какой-нибудь военный завод инженером.
— Это вам больше понравилось бы, чем АЭГ?
— Да нет, мне теперь вообще ничего не может нравиться. Я еще, чего доброго, опять туда попрошусь. Гранаты можно и одной рукой бросать… Помогите сигаретку зажечь.
— Что вы сегодня пили, Ярецки?
— Я? Да так, пустяки! Я берег себя для бутылок, к которым вас сейчас приведу.
— Так как же обстоит дело с АЭГ?
Ярецки рассмеялся:
— Если говорить начистоту, это была сентиментальная попытка вернуться в гражданскую жизнь, присмотреть себе карьеру, не охотиться больше за бабами, жениться… Но в такое вы верите не больше моего.
— Почему это я в такое не верю?
В ответ Ярецки проскандировал, отбивая такт горящей сигаретой:
— Потому что — война — никогда — не — кончится! Сколько раз еще мне это вам повторять?
— Ну что же, это тоже решение вопроса, — сказал Флуршюц.
— Это единственно возможное решение.
Они достигли городских ворот. Ярецки поставил ногу на каменную тумбу, вытащил из кармана перчатки и, прикусив торчащую в углу рта сигарету, стряхнул ими дорожную пыль с ботинок. Затем пригладил свои темные усы, и сквозь прохладную арку городских ворот они вышли на тихую узкую улочку.
Майор Куленбек и доктор Кесссль оперировали раненых. Обычно Куленбек пе привлекал к операциям Кесселя, который, хотя и принадлежал к вспомогательному врачебному персоналу лазарета, был перегружен лечением гражданских лиц и пациентов, присылаемых больничной кассой; но теперь, когда наступление на фронте поставило им новую партию кровавого товара, другого выхода не было. Хорошо еще, что все это были не очень тяжелые случаи. Пли, вернее, такие, которые считались не очень тяжелыми.
И так как Куленбек и Кессель были истинными врачами, то они говорили об этих случаях, сидя после операции в кабинете Куленбека. Здесь оказался и Флуршюц.
— Жаль, что вас сегодня не было с нами, Флуршюц, — сказал Куленбек, — вам бы определенно понравилось. Только и доучиваешься все время. Просто грандиозно!.. Если бы мы там одного не прооперировали, он бы так никогда и не отделался от своей хвори… — Куленбек засмеялся. — А теперь он уже через шесть недель сможет снова под пули пойти.
Кессель сказал:
— Я только хотел бы, чтобы нашим бедным пациентам от больничной кассы жилось бы так же хорошо, как здешним.
Куленбек спросил:
— Вы знаете историю преступника, который подавился рыбьей костью? Этому человеку сделали операцию, чтобы его можно было па следующее утро повесить. Таково уж наше ремесло.
Флуршюц сказал:
— Если бы все врачи воюющих сторон забастовали, войне скоро пришел бы конец.
— Ну что ж. Флуршюц, начинайте забастовку!
Флуршюц добавил:
— Все дело в том, что мы тут рассиживаемся и беседуем о более или менее интересных случаях, ни о чем ином не думая… У нас вообще нет времени думать о чем-то ином… И так повсюду. Людей пожирает то, что они делают… Прямо-таки пожирает.
Доктор Кессель вздохнул:
— О господи, мне пятьдесят шесть, так о чем же мне еще прикажете думать? Единственная радость — вечером до своей постели добраться!
Куленбек спросил:
— Хотите по рюмашке в счет армейских издержек?.. В два часа поступят еще около двадцати человек… Принимать их останетесь?
Он встал, подошел к стоявшему у окна шкафу с медикаментами, достал из него бутылку коньяка и три рюмки. Когда он стоял у окна, протянув руки к верхней полке шкафа, на свету вырисовался четкий контур его бороды, придавший всей фигуре внушительный вид.
Флуршюц сказал:
— Нас всех опустошает профессия, с которой мы связались… Да и солдатчина этому помогает и весь этот патриотизм… Никогда не возьмешь в толк, что творится за пределами твоих служебных дел.
— Врачам, слава богу, философствовать необязательно, — сказал Куленбек.
Вошла сестра милосердия Матильда. Теперь уже не по виду, а по исходившему от нее запаху казалось, что она только что вышла из ванны. А может быть, это только казалось, что она должна так пахнуть? Узкое лицо сестры Матильды с длинным носом совсем не соответствовало ее красноватым рукам прислуги.
— Господин майор медицинской службы, звонили с вокзала: транспорт прибыл.
— Ладно. Давайте-ка еще по сигаретке на дорожку… Вы с нами, сестра?
— На вокзале и так уже две сестры. Карла и Эмми.
— Тогда все в порядке… Поехали, Флуршюц!
— «Со стрелою и луком…»[12] — бесстрастно продекламировал доктор Кессель.
Сестра Матильда задержалась в дверях. Ей нравилось бывать в этом кабинете. Теперь, когда все они выходили, Флуршюц поглядел на веснушки у ее волос, уловил блеск белокожей шеи и слегка растрогался.
— До свидания, сестра, — сказал Куленбек.
— До скорого свидания, сестра, — сказал Флуршюц.
— Прощайте. С нами бог, — сказал доктор Кессель.
В операционной доктор Флуршюц осматривал культю лейтенанта Ярецки:
— Хороша, хороша, ничего не скажешь… Шеф вас на днях выпишет… Будете довольны, не так ли?.. Куда — нибудь на отдых.
— Ну, конечно, буду доволен: самое время отсюда сматываться!
— Согласен. Не то еще, не приведи господь, свихнетесь, и придется нам вас тут оставить.
— Здесь только и делаешь, что накачиваешься… Я к этому по-настоящему лишь в лазарете привык.
— А что, раньше не пили?
— Нет, никогда… То есть пил, конечно, но немножко, как все пьют… Я, знаете ли, учился в политехническом, в Брауншвейге… А вы где диплом заработали?
— В Эрлангене.
— А, ну, значит, и вы в свое время там как следует надрызгивались. В таких городках это само собой получается… А когда так вот торчишь, как здесь, старое вновь наружу прет… — Флуршюц тем временем продолжал ощупывать культю. — Глядите-ка, доктор, это сволочное место никак не хочет заживать… А что слышно насчет протеза?
— Заказан… Без протеза мы вас не отправим.
— Прекрасно. Постарайтесь тогда, чтоб его поскорее прислали… Если бы вы здесь не были заняты своей работой, вы бы тоже стали опять за галстук закладывать.
— Не знаю… Я ведь не только работой занят… А вас, Ярецки, никто ведь ни разу с книгой не видел.
— Скажите-ка, только по-честному, вы в самом деле читаете всю эту уйму книг, которые у вас в комнате по всем углам разложены?
— Да.
— Удивительно… А есть в этом смысл?
— Ни малейшего.
— Ну, вы меня успокоили… Знаете что, доктор Флуршюц?.. Я уже стою на приколе… Вы столько народу откомандировали в мир иной. Вас тут для этого и держат. Но когда знаешь, что по-настоящему убил одного — другого, тогда уж до гробовой доски никакой книги в руки не возьмешь… Такое у меня чувство… Уже со всем счеты покончены… Потому-то и войне никогда конца не будет…
— Смелый полет мысли, Ярецки! Что вы сегодня пили?
— Ничегошеньки, трезв как грудной младенец…
— Ну осмотр окончен… Самое позднее — через две недели начнем работать с протезом… Вам придется поучиться, как школьнику… Вы же собираетесь чертить…
— Да, собираюсь вроде бы, хоть и не могу себе это представить.
— А как же с АЭГ?
— Итак, значит, ученик протезной школы… Иногда мне кажется, что вы, хирурги, отхватили у меня эту штуку не потому, что этого ваша наука потребовала, а просто, так сказать, справедливости ради: из-за того, что я одному французу гранату под ноги швырнул.