— Пет‑ра!.. Пет‑ра!.. Петра!!!
Алёша посмотрел на девушку, и она кивнула ему радостно и чуть виновато:
— Меня зовут Петра… а тебя?
— Алёша… Алексей…
— Але‑е‑есс‑сио,— напевно повторила Петра, словно прислушиваясь.— Алессио… Очень красиво.— Толпа за окном продолжала скандировать.— Это моя семья… И все мы — бродячая труппа циркачей и музыкантов. На карнавал съезжаются актёры со всех концов Италии. Можно немного заработать и повеселиться.
Неожиданно в разноголосый уличный хор вмешались новые звуки, которые заставили Алёшу насторожиться — насвистывали знакомую лишь ему мелодию… Кто-то из бродячей труппы подхватил, и скоро нестройный хор, сбиваясь, смеясь и фальшивя, распевал: «Не вешать нос, гардемарины!»
— Откуда они знают эту песню? — растерянно спросил Алёша.
— Не знаю… Я никогда её не слышала.
Алёша попытался свистеть, но разбитые губы не слушались его. Он осип от побоев. И тогда Петра взяла в руки мандолину. Ещё неуверенная, но точная мелодия словно заструилась из-под её пальцев.
— Не вешать нос, гардемарины,— шептал Алёша, а с улицы нёсся радостный вой толпы — их услышали.
— Пойди сюда,— сказал Алёша и, встав под окном, помог девушке вскарабкаться на его плечи.— Что там происходит?
А на площади происходило следующее: увидев в окне Петру, все ещё больше загалдели, залаяли дрессированные собачки, закричал попугай: браво, бр‑р‑аво!
— О, мадонна,— задохнулась от волнения Петра.— Все в сборе. Алессио, там какие-то незнакомые синьоры. Их двое. Они о чём-то говорят с моим отцом.
— Какие они, расскажи?!
— Обыкновенные, в карнавальных плащах и шляпах… О, один из них пишет что-то… Осторожно, Алессио! — она ловко спрыгнула на пол.
И тут же в окно влетел камешек, завёрнутый в клочок бумаги. Алёша судорожно развернул его и, не веря своим глазам, прочитал: «Алёшка, ночью устроим тебе побег. Гардемарины».
Солнце село. Зажглись фонари на набережной.
В гондоле стояли два музыканта: один со скрипкой, другой — с гитарой в руках. Они исполняли заказанную им серенаду… их страстные голоса проникали в гостиную Христины.
Горели свечи.
Бархатные портьеры отделяли любовников от суетного мира.
Трещали поленья в камине. На столе стояли серебряные и стеклянные сосуды, вино, фрукты.
Брокдорф в белоснежной распахнутой рубахе полулежал на атласных подушках. Христина прильнула к нему, шепча на ухо:
Сколько слёз я пролила, сколько молитв вознесла к небу! И Бог услышал меня, мы опять вместе… Не уезжай, ты ещё слаб. Я спрячу тебя здесь.
— Благодарю вас, моя королева. Но я не принадлежу себе. Если Бестужев послал убийцу по моему следу, значит, он очень дорожит сведениями, которыми я располагаю. Король должен их знать.
— Ему сообщит об этом Иоганна.
— Да, эта предприимчивая дама рвётся в бой. В чём, в чём, а в деловитости ей не откажешь. Как бы ей хотелось уехать одной и торговать тем, за что я заплатил шкурой.
— Она шпионит за мной и доносит королю. Но мне всё равно… Я королева без короны… без подданных, без денег… без короля,— Брокдорф глянул на неё удивлённо.— Старый король Вильгельм,— продолжала Христина,—выбрал меня в супруги своему сыну, не спрашивая нашего согласия. Я была ещё девчонкой. О, Фридрих — гений, он сверкает, он наделён всеми талантами, кроме одного — любить! Я ему не нужна. Мы ни разу не разделили с ним супружеское ложе… Но… зато у меня есть ты.
Она обняла его, и поцеловала.
— Давай останемся дома. Бог с ним, с карнавалом. Это же наша последняя ночь.
— Нас ждёт князь Оленев. Вы забыли, что он — наш курьер.
— С тобой я забываю обо всем… Как мне надоела политика!— она зябко передёрнула плечами.— Я боюсь… боюсь за тебя.
— Я сумею за себя постоять,— усмехнулся Брокдорф.
— Возьмём охрану!
— Это оскорбительно для моей чести… Смелее, моя королева! И не забудьте приколоть аметистовую брошь…
В последний вечер карнавала площадь Верте была тесна от костюмированной публики. В окнах, балконах, крытых коврами галереях для знатных господ царили веселье, шум, хохот. В воздух летят конфетти, ленты серпантина, букеты цветов, разноцветные леденцы взблёскивают в свете факелов и свечей. Даже в тюрьму, которая мрачной громадой торчит в дальнем углу площади, долетали звуки карнавала, в зарешёченных окнах видны лица узников.
В центре площади идёт цирковое представление. Небо над ареной перечёркнуто канатами, они украшены флажками и цветами. Маленький оркестрик, наряженный обезьянами, залихватски играет тарантеллу. Ряженый медведь бьёт в барабан.
Группа циркачей танцует на канате, который одним концом прицеплен к каминной трубе на тюремной крыше.
Коломбина с корзинкой цветов балансирует в самой середине каната. Букетики цветов, брошенные её рукой, летят в толпу зрителей.
Акробаты доплясали до крыши. Идущий первым — в чёрном трико, с большим шестом в руках для равновесия — приблизился к тюремному окну…
— Паоло! — радостно воскликнула Петра.— Это мой брат…
Алёша стоял под оконцем, на его плечах сидела Петра, комментируя происходящее за тюремными стенами…
Паоло спрыгнул с каната на крышу и растворился в темноте, лишь быстрые шаги над головой арестантов говорили о месте его пребывания…
В окно влетел букетик цветов. В нём лежала крохотная записочка:
— «В полночь, как начнут бить часы, схоронитесь в дальний угол. Паоло поможет вам»,— прочитал Алёша при свете сальной свечи…
Паоло распластался на крыше и начал разбирать черепицу. Рядом стояла цветочная корзинка, наполненная порохом, сверху лежали шнур и кресало.
Коломбина закончила танец на канате и бросила последние букеты зрителям…
Один из букетиков поймал Никита и с поклоном передал его Христине. Брокдорф, сидящий по другую сторону от королевы, ревниво покосился на князя. Они сидели в ложе для знатных гостей. За спиной Брокдорфа маячили три здоровенных фигуры в чёрно-красных плащах — охрана.
— Не откажите в любезности, князь,— с улыбкой сказала Христина, откалывая от платья аметистовую брошь.— Передайте ответный подарок их высочеству великой княгине Екатерине… Ваши планы не изменились? — спросила она, кладя драгоценность в изящный футляр.
— Рад служить вам, Ваше Величество,— ответил Оленев, принимая брошь.— Завтра я уезжаю в Россию.
Представление продолжалось. Среди выступающих Никита с трудом узнал Белова.
Саша, в шальварах, обнажённый по пояс, с разрисованным ликом, выделялся своей статью и высоким ростом. Он проверял подгруппу, примерял длину уздечки у своей лошади. Роскошный белый араб бил копытом, гнул шею, размахивая страусовыми перьями в султане и сверкая огромными искусственными камнями…
На секунду словно чувствуя взгляд Оленева, Белов оглянулся, и они подмигнули друг другу.
До камеры доносились крики толпы, звон медных тарелок, но, спрятавшись в дальний угол, Петра и Алёша прислушивались к единственному спасительному звуку над их головами — что-то методично скреблось на крыше, то затихая, то вновь набирая силу.
В глазах у Петры появились слёзы. Она всхлипнула.
— Ты что? — удивился Алёша.— А ну, перестань! Не бойся… Всё будет хорошо,— он пытался утешить девушку, вытер на её щеках слезы.
Она неожиданно схватила его руку, прижалась к ней губами и разрыдалась. Алёша опешил.
— Я ничего не боюсь, милый… Ничего. В цирке нет места страху. Испугался — и слетел с каната… Я боюсь одного,— Петра прижалась к нему и доверчиво заглянула в глаза,— потерять тебя. Алёссио…— она потянулась к нему губами…
Гром аплодисментов встретил белокурого циркача.
Белов поклонился публике и, разбежавшись, вскочил в седло лошади. Белый конь понёс его по манежу. Саша демонстрировал чудеса вольтижировки. Публика бушевала. Часы на башне пробили четверть. Бо‑о‑м! Было без четверти двенадцать ночи!
По рядам зрителей пошли торговцы свечами.
— Макколи! Покупайте макколи!
— Макколетти! Покупайте из чистого воска!
— Покупайте свечи на счастье!
— Загадывайте ваше желание! Наступает великий час тушения огней! Покупайте макколетти!
Все стали покупать красно-золотые свечи, толстые, как на Пасху, тоненькие, разукрашенные, длинные — в зависимости от кошелька…
— Загадайте желание, любовь моя,— прошептал Брокдорф, зажигая свою свечу от пламени Христины.
— У меня одно желание, и вы его знаете…
— Одно на двоих,— закончил Брокдорф, незаметно касаясь губами руки королевы. Пламя двух свечей освещало их лица…
В камере чадил огарок сальной свечи. Петра смотрела на него не мигая. Огонёк дрогнул и погас.
— Нет… Мадонна не берёт нас под свой покров, Алесси… Плохой знак,— кивнула она на тонкую струйку дыма.— Мы расстанемся…
Паоло, разобрав за трубой черепицу, засыпал в дыру порох и приладил шнур… Кремни в его руках высекали искру и подпалили просаленные нитки… Слабый огонёк начал медленно пожирать пространство от лица Паоло до чёрной дыры…
Стрелка на часах дрогнула и прыгнула в полночь. Часы начали бить…
Все бросились тушить друг у друга свечи: кто-то просто дул, другой размахивал гигантским веером, третий накрыл свечу шляпой… Началась весёлая суматоха.
Саша остановил коня недалеко от ложи.
На середину арены вышел ряженый «цыган». В руках у него был большой кнут. Он залихватски щёлкнул им, привлекая к себе внимание… Кнут в его руках выделывал чудеса: то сшибал факел с высокого постамента, то гасил толстенные свечи в руках горожан… Все засмеялись, стали протягивать «цыгану» свои свечи.
Оленев в ложе напряжённо следил за Беловым, губы его что-то шептали.
Часы продолжали бить.
Страшно оскаленная маска просунулась между Брокдорфом и Христиной. Королева вскрикнула, отшатнулась, закрыв лицо руками, и в этот момент кнут со свистом опоясал тело Брокдорфа и выдернул его из кресла.
Никита перебросил беспомощное тело барона через барьер ложи, помогая циркачу его тащить.